Синдром героя - Василий Анатольевич Криптонов

— Саша, почему наша жизнь даже отдалённо не похожа на нормальную? Мне грустно и страшно. Мне кажется, что пока остальные живут, мы делаем что-то странное, даже несусветное. И потом будем очень сильно жалеть, что делали это вместо жизни.

— Тань, мы с тобой живём вместе только три месяца.

— Дольше года, вообще-то.

— Я имею в виду, как муж и жена.

— Мы даже не вдвоём живём! С нами эта мелкая гнусность!

— Тётя Таня, зачем ты меня обижаешь?

— Дариночка, я не про тебя, я про господина Прощелыгина.

— Тань, ответь мне на один простой вопрос. Нет, даже проще: себе ответь на этот вопрос. Тебя саму тяготит то, что наша жизнь такая необычная, или же ты пытаешься представить, что думают, глядя на нас, все остальные, воображаешь их реакцию и из-за этой реакции расстраиваешься?

Таня наморщила нос и нехотя ответила:

— Второе…

— Ну так я тебя порадую: чуть менее чем все люди парятся ровно из-за того же самого, какую бы жизнь они ни жили. Ключ к Нирване: воспринимать реальность такой, какая она есть, и ничего за неё не додумывать.

— Да, наверное, ты прав… Я пытаюсь чувствовать и вести себя как взрослая респектабельная замужняя дама…

— Фу-у-у-у! — хором перебили её мы с Даринкой.

Мол, видали мы таких, взрослых и респектабельных, больше не надо, спасибо.

Танька рассмеялась, встряхнула головой.

— Ладно! Давайте наймём кухарку.

Вторым нюансом, бросающим некоторую тень на нашу жизнь, была тень господина Старцева. Может быть, это было и наивно — ждать от него какого-то удара. Однако этот человек уже неоднократно изумил не только меня, но и вообще всех, поэтому я не снимал с Диль приказа время от времени мониторить эфир. В свою очередь господин Жидкий не отзывал ориентировки, даже напротив, продавливал их по всем городам. Портреты Старцева имелись в каждой деревне, дошли и до Москвы. За его поимку была назначена какая-то награда.

Ну и, наконец, третий нюанс. О котором я узнал уже в конце ноября, когда на белодолской земле уверенно лежал снег, когда под руководством Диль Стёпа Аляльев приседал со штангой на плечах в спортзале, когда выздоровевший Леонид подарил госпоже Акоповой кольцо, и она его приняла, что знаменовало собой помолвку.

Выписавшийся существенно раньше Серебряков однажды вытащил меня из дома и повёз в неизвестном направлении.

— Куда мы едем, Вадим Игоревич? Я совершенно не готов. Может быть, мне надо было одеться как-то по-особенному?

— Ничего не нужно, сами всё увидите.

— Вы заставляете меня волноваться.

— Я и сам взволнован не меньше вашего. И, правду сказать, не должен этого делать. Это нарушает всё, что только можно, однако я твёрдо решил. И уверен, что вы будете молчать.

— Да я всю жизнь молчу…

В этом районе Белодолска я не был ни разу. Уж тем более никогда не видел этого каменного забора с колючей проволокой, не проходил через КПП под пристальным взглядом дежурного боевого мага. С чётким ощущением, что нахожусь там, где находиться мне не нужно вовсе.

На территории находилось несколько зданий, мы выбрали одно, спустились в подвальное помещение, и там, в сырой темноте, в свете зажжённой Серебряковым свечи, за решёткой с толстенными прутьями увидели тихую-мирную старушку. Завидев людей, она встала, шагнула к решётке. Зазвенела цепь, ведущая от старушечьей лодыжки до металлического кольца в каменном полу. Старушка вцепилась руками в прутья. Её блеклые глаза перебегали с моего лица на лицо Серебрякова и обратно. Язык хищно пробежал по губам, и на середине этого движения я на миг увидел хорошо знакомую девушку.

— Заходите ко мне, — прошамкала старушка. — Обещаю, вы не пожалеете.

Серебрякова трясло, но он продолжал мужественно смотреть на тульпу. Я же смотрел вовсе без всякого трепета. Тульпа была в тюремной робе, а на ногах имела какие-то угги. К тому же, её магию явно как-то очень сильно ослабили, как ослабили её у достопамятного членовредящего дерева.

— Она жива, — констатировал я.

— Её не смогли уничтожить, — кивнул Серебряков. — Они пытались, честно. Я уверен в этом. Но всё, что с ней смогли сделать — это пленить. Я узнал и посчитал необходимым, чтобы и вы были в курсе.

— Благодарю вас.

Мы развернулись и ушли, провожаемые взглядом тульпы.

А потом в Белодолск приехал император.

Глава 17

Город ждал

— Ох, Александр Николаевич, вы знаете, я — убеждённый патриот, монархистка до мозга костей, и никаких сомнений по поводу величия моей Родины и правильности её социального устройства не допускаю даже в фантазиях. Но если бы только все правители и управители во всём мире поняли в глубине души одну простую вещь: чем они дальше от людей, тем людям спокойнее живётся…

— Я думаю, Диана Алексеевна, что всё они прекрасно понимают. Однако действуют так, как считают правильным, исходя из мотивов, которые нам запросто могут быть и вовсе не известными.

— А ведь после этой истории с тульпой мы с… Фёдор Игнатьевич уже совсем было собрался в отпуск. И тут такое.

— Вот да. Здесь я ваше огорчение вполне разделяю. Мы с Анной Савельевной столько всякого интересного напланировали на этот отпуск!

— Что-что?

— Ничего-ничего. Вы ешьте шоколад, вкусен до неимоверности.

— Благодарю, я от сладкого воздерживаюсь.

Диана Алексеевна заскочила ко мне в кабинет пожаловаться на горькую судьбину. А дело заключалось в том, что в начале декабря как гром среди ясного неба грянула новость: к нам едет император. Да, тот самый. Бывший цесаревич Димитрий, сын Иоанна Четвёртого, Грозного, а ныне — Его Величество император Дмитрий Иоаннович Рюриков. Бессменно правящий уже пятую сотню лет.

Сроку на подготовку к визиту давалось — чуть больше недели. Белодолск моментально встал на уши. Всё чистили, мыли, брили, похмеляли, приводили в божеский вид, полировали маковки на церквях, усилили полицейское патрулирование. Праздношатание превратилось в уголовное преступление. Город встал по стойке смирно и боялся дышать. Это ещё хорошо, что до использования асфальта в этом мире пока не додумались, а то положили бы прямо на снег и запрещали по нему ходить, пока Его Величество не уедет.

Разумеется, обе академии также следовало подготовить к возможному посещению. Особенно нашу. Во-первых, она была старейшей и заслуженной, а во-вторых, в ней нёс службу я. Ни у кого не возникало сомнений в том, ради кого этот визит был придуман. Даже у меня не было ни одной самомалейшей иллюзии, увы. Невосприимчив я оказался к