Синдром героя - Василий Анатольевич Криптонов

Фёдор Игнатьевич при яростной помощи Анны Савельевны и Янины Лобзиковны наводил порядки в бумагах одной рукой, другой спуская новые и новые приказы по облагораживанию академии. Устроили субботник. Обалдевшие совершенно аристократы пришли в академию с тряпочками, мылом и ведёрками. Они были настолько поражены требованием, что никто даже не возмутился. А это я Фёдору Игнатьевичу подсказал, случайно поделившись опытом моего мира. Горячо любимый тесть посмотрел на меня мутным и малоосмысленным взором, записав информацию в подсознание, и уже на следующий день издал указ, как я подозреваю, слабо соображая, что вообще делает.

Тем не менее, студенты, которым дали возможность целый день не учиться, а заниматься чем-то необычным, роптать не стали. Мыли столы в аудиториях, перебрасываясь весёлыми шутками. Особенно это касалось некромантов…

Вызывали Фёдора Игнатьевича и в министерство, где в панике дали денег и попросили уж как-нибудь продержаться. Денег оказалось преизрядно. На них Фёдор Игнатьевич решил-таки наконец магифицировать академию. Алмазов я, конечно, ему сделал бесплатно, однако все остальные работы от господина Аляльева стоили денег. Он, конечно, готов был сделать хорошую скидку, но, сами понимаете… Мы понимали и совершенно даже не отказывались платить, тем более казёнными деньгами. Не жадные мы с Фёдором Игнатьевичем люди, что поделать.

На замеры и оценку фронта работ приехала целая толпа специалистов, наводнивших академию и мешающих аристократам проводить субботник. Сам Аляльев тоже собирался поприсутствовать, и мы условились, что я за ним утром заеду. Лакей впустил меня в прихожую и отправился доложить в столовую, где, видимо, после завтрака всё ещё мерно тянулась нежная супружеская беседа.

— Сколько⁈ Скажи мне, сколько ещё крови выпьет из нашей семьи эта твоя академия⁈

— Да о какой крови ты говоришь, я тебя не пойму? Это — заказ, крупный. Деньги, прибыль!

— Я в этом не разбираюсь совершенно, и эти ваши дела мне не интересны, я вижу только, что все вы опять вьётесь вокруг этой академии, с её ужасной гробовиной!

— Нет там уже никакого гроба, и кто «вы все»? Ты о чём, Лида?

— Ах, да не знаю я, говорю же, не разбираюсь! Вечно мечешься, что-то там делаешь, а Стёпочку запустил совершенно, что из него вышло!

— Наш сын, вообще-то, вырос героем! Про него газеты писали! Настоящий мужчина! Теперь вот футболом занимается.

— Это из-за тебя, из-за твоего попустительства Степаша вырос мужчиной!

Последовала исполненная многозначительности пауза, после чего Кирилл Тимофеевич совершенно другим уже тоном, которого я от него раньше не слышал, и который, видимо, принадлежал бывшему офицеру, рявкнул:

— Дура!

И вышел в прихожую, весь красный, в сопровождении смущённого лакея и провожаемый горестными рыданиями из столовой. Сдержанно со мной поздоровавшись, поторопился покинуть дом.

Первую половину поездки Аляльев молчал и только тяжело сопел. Потом у него, видимо, отлегло, и он буркнул:

— Прошу простить эту нелепую сцену.

— Какую сцену?

— Вы, Александр Николаевич, настолько благородный человек, что рядом с вами, должно быть, и конченый негодяй становится чуточку лучше.

— Не знаю, стараюсь, чтобы конченые негодяи рядом со мной не оказывались, пренеприятное соседство.

— Завидую я вам. Вот — белой завистью завидую! Живёте с супругой, будто в сказке какой-то. Оба целеустремлённые, не связанные никакими предрассудками… А я в клубе уже ночевать готов оставаться.

— Да там неудобно. Хотите — к нам приходите ночевать, гостевая комната к вашим услугам. Поужинаем. Настольная игра интереснейшая имеется.

— И Татьяна Фёдоровна против не будет?

— Да ну, с чего бы.

— Вот об этом я и говорю! А если бы ко мне домой приехал заночевать друг — вы представляете, что бы мне пришлось выслушать? Знаю, что вы хотите спросить, но не спросите в силу воспитания. Отвечу: был вынужден. Времена были тяжёлые, отец был непреклонен, и чего не сделаешь ради денег и положения в обществе. Впрочем, и Лидия в юности была иной… Но, Александр Николаевич, никто не учит нас ни в школе, ни в гимназии тому, что юная очаровательная глупышка уже через два десятка лет превращается в молодящуюся опостылевшую дуру! Ещё раз прошу меня простить, вы понимаете — наболело.

— Понимаю.

— Я разве так уж многого прошу? Любовь, романтика, даже элементарное взаимопонимание — да господь уже с ними, в конце-то концов, похоронили и забыли. Тишины и покоя, когда нахожусь дома! Но и того лишён. И ладно бы хоть какие-то справедливые упрёки! Можно подумать, я не содержу её достойным образом, можно подумать, я в чём-то ущемляю интересы Степана. Да хоть можно было бы подумать, что она действительно блюдёт его интересы! Но ведь нет, она натуральным образом сходит с ума с этим своим бесконечным квохтанием. Ей как будто бы невдомёк, что он уже взрослый, что не сегодня завтра может жениться и вовсе уехать из дома, да хоть бы и из Белодолска. Вот когда я натуральным образом взвою… Отчего так, Александр Николаевич?

— Вы действительно ждёте ответа?

— Ну разумеется!

— Обещайте не обижаться и не вызывать меня на дуэль, если я отвечу честно, из одного лишь искреннего желания вам помочь.

— Клянусь. Отвечайте.

— От безделья это всё.

— Простите⁈

— Когда человек ничем не занят, и у него при этом есть всё мало-мальски необходимое, он к этому очень быстро привыкает и начинает полагать, что весь мир ему обязан и не додаёт. Как следствие, требует больше и больше, а когда не получает — злится. Татьяна, вот, сразу после свадебного путешествия пошла работать учителем в гимназию. Почему, думаете? Уж не ради денег, этого добра вроде как хватает. А потому что человеку для счастья нужно делать что-то. Желательно — то, во что он искренне верит, и с полной самоотдачей. Тогда и сомнений насчёт своего места в мире не будет, и по вечерам будет хотеться покоя, а не сверлить мозг всем, кто рядом находится. А самое главное, будет хотеться, чтобы дети поскорее съехали, дабы дома было ещё больше покоя.

— Кругом правы… — вздохнул Аляльев. — И ведь, можно подумать, я сам этого не понимал. У тех же буддистов праздность — грех. Да и в Православии, зачем далеко ходить. А вообразите, что будет, если я предложу Лидии начать работать?

— Можно не надо? Моя хрупкая душевная организация может сильно пострадать от таких мысленных экспериментов.

— Предложу — и приеду к вам ночевать.

— Ну… звучит как план.

— Да. Если однажды вдруг я появлюсь вечером на вашем пороге, это будет означать, что я всерьёз занялся своей семейной жизнью.

На том мы пожали руки и приехали.

«Осветить академию» — проще сказать, чем сделать. К