Дом номер тридцать - Екатерина Евгеньевна Алешина

– Настасья Филипповна, некогда мне трепаться. Надо тут прибрать, пока барин не вернулся, – сказал мужчина. – Вы лучше идите в дом, вон вся трясётесь. Нынче премерзкая погода.

– Да, – неуверенно проговорила девушка, непонятно с чем соглашаясь.

Настасья затворила дверь. Только сейчас на неё накатило осознание: «Нина меня душила!». До того разум девушки словно отрицал случившееся, пребывая в шоке. Ноги сами понесли Настасью. Она стремительно зашагала мимо гостиной и столовой к чёрному ходу. Вдруг взгляд зацепился за алый всполох на резной тумбе коридора. На лакированной поверхности лежал кулон Нины. В тусклом полумраке он будто бы светился. Крупный рубин играл багровыми гранями. Настасья остановилась, нахмурилась. «Откуда он здесь? Девочка все эти дни не расставалась с ним». Рука сама собой потянулась к украшению. Прохладный на ощупь кристалл испускал таинственный свет.

– Хотите меня бросить, Настасья Филипповна? – услышала гувернантка детский голос.

Кулон выпал из руки, звякнул об пол. Настасья заозиралась. Никого.

– Нина, – встревоженно позвала девушка.

В ответ она услышала пугающий безумный хохот.

Настасья метнулась обратно к парадной, но дверь не поддавалась, руки не слушались. Разум затопил животный страх.

Дверь не открывалась, словно её заперли снаружи.

Девушка забарабанила в дверь в надежде, что Фёдор услышит. Без толку. Настасья медленно повернулась, боясь увидеть за спиной детский силуэт. В парадной никого не было, только сгустился полумрак, будто наступили сумерки.

Гувернантка, спотыкаясь, вздрагивая от каждой тени, помчалась в гостиную, бросилась к окну. Дворника и след простыл. Настасья попыталась распахнуть оконную створку. Рама поддалась, слегка приоткрылась и тут же с силой захлопнулась. Взвились портьеры, с полок посыпались предметы. От пронизывающего нутро страха девушка остолбенела.

Она заметила мелькнувший белый силуэт. Подол ночной сорочки скрылся за дверным проёмом. Огромная гостиная показалась Настасье убогим склепом: «Здесь негде спрятаться и некуда бежать».

Сердце готово было выпрыгнуть из груди, волнами накатывала тошнота, в ушах стучало.

Неожиданно всё стихло. Девушка обошла осколки разбитой вазы и проговорила, пытаясь не выдать испуг:

– Нина, ты должна быть в постели. Зачем ты спустилась?

Настасья старалась изобразить свой обычный тон, но ничего не получалось. Голос предательски дрожал.

В ответ лишь молчание.

– Нина, прекрати! Зачем ты так? – истерично выкрикнула Настасья.

Ей было до того жутко, что казалось, вот-вот хватит удар.

Стояла звенящая тишина. После учинённого неведомой силой погрома это пугало ещё больше.

Настасья напрягала слух.

Неясная тень метнулась по зеркалам, створкам буфета, оконным стёклам. Прозвучало далёкое, приглушённое хихиканье.

Гувернантка замерла, боясь пошевелиться. Она в красках представила, как её подопечная закончит начатое дело. Дрожащими пальцами девушка коснулась шеи.

«Разве это Нина?» – подумалось Настасье.

Сейчас она всем естеством осознавала, что Нины больше нет. Есть лишь пугающее нечто, сидящее в детской оболочке.

Настасье на секунду показалось, что не Нинины ладошки сжимали её горло, а чёрные уродливые руки, как та, что выбралась из зазеркалья.

Дальше медлить было невыносимо. Девушка с опаской подкралась к выходу из гостиной. В коридоре ни души. Настасья опрометью понеслась к чёрному ходу. Полутёмный коридор пугал. В каждом закоулке мерещились тени. Казалось, будто вот-вот из-за угла выскочит зловещий силуэт. Тьма сгустилась, словно наступили сумерки. Стало неприятно зябко, как будто кто-то распахнул все окна, впустил холодный воздух с улицы.

Настасья больше не думала об Андрее Андреевиче и матери девочки. Она поняла: никто ей сейчас не поможет, в особняке пусто, даже дворник не станет заходить в барский дом.

Паника нарастала. Казалось, проклятому коридору нет конца. Ноги Настасьи путались в коврах, она то и дело спотыкалась.

У лестницы к чёрному ходу девушка увидела её, ту, что раньше была Ниной. Длинная белая сорочка развевалась, искажённое, нечеловеческое лицо вперилось в гувернантку. Тёмные глаза девочки будто остекленели. На коже явственно проступили вены. Даже в полутьме коридора Настасья со страху рассмотрела каждую деталь безумного лица Нины.

Деваться некуда, бежать назад не было сил. Настасья резко повернула к кухне, дверь оказалась заперта. Девушка уже не удивлялась, её гнал страх, на раздумья времени не оставалось.

«Взбежать по лестнице наверх», – подумала Настасья.

Но Нина неожиданно проворно оказалась рядом, буквально в десяти шагах.

Девушка в ужасе попятилась.

– Кто ты? – испуганно спросила она.

– Вы меня не узнаёте, милая Настасья Филипповна? – чужим низким голосом проговорила Нина.

При этих словах лицо девочки исказила жуткая гримаса, будто рябь пробежала по воде. Черты детского лица перекосило, скулы заострились, кожа потемнела и словно иссохла. Через секунду пугающий мираж исчез, но девочка продолжала медленно надвигаться на гувернантку.

Настасья отступала, не глядя, куда пятится. Разумом её завладел ужас. Она не могла отвести взгляда от щуплой фигурки в белой ночной сорочке. Казалось, стоит отвернуться – и всё пропало.

Девушка выудила из-под платья распятие на цепочке, принялась шептать слова молитвы.

Нина зашипела, остановилась, а после хрипло засмеялась.

– Зачем ты делаешь это? – истерично выкрикнула Настасья.

– Потому что мой папочка кое-кому задолжал, – прозвучало в ответ.

– Что это значит? – спросила девушка, пытаясь потянуть время и озираясь по сторонам.

Тьма сгустилась, обступила Настасью со всех сторон. Казалось, наступила кромешная ночь. Девушка медленно отступала. А Нина снова беззвучно приближалась, подкрадывалась маленькими детскими шажками. Расстояние между ними сокращалось. Девочка не ответила, только неестественно повернула голову, хрустнув позвонками, а потом принюхалась как зверь. Это зрелище вызвало у Настасьи дрожь, отвращение и ужас.

Девушке мерещилось, будто пространство коридора сузилось до нескольких метров, разделявших её и Нину.

Настасья выпустила из ладони распятие и принялась бессмысленно шарить руками позади себя. Теперь она не видела ничего, кроме пугающего бледного лица.

– Вы присматривали за мной, учили меня, – начала Нина голосом, вызывающим у Настасьи озноб.

Девочка открывала рот, но звучал низкий, рокочущий, пробирающий до костей бас.

– Я могла бы быть благодарна. Вот только вы делали это, потому что жить в нашей семье престижно и оплата высока. Не так ли? – будто издевалась Нина.

– Я же гувернантка, – заикаясь, оправдывалась Настасья.

– Вы знали, что мать меня совсем не любит. И всё равно скупились на ласку, – продолжала девочка неестественным голосом.

Настасья не раз размышляла об этом.

– Удачно выйти замуж. Вот какие мысли вас занимали. А до того не потерять бы место. Так вы думали?

Настасья замотала головой.

В горле пересохло. Девушке хотелось крикнуть: «Нет! Нет! Я просто гувернантка».

– А сейчас вы хотели сбежать и бросить больную девочку в доме одну, – зловеще ухмыльнулась Нина.

Настасье показалось, будто она спит и видит