В джунглях Юкатана - Алексей Птица

— Виноват, падре, виноват, — прошептал он.

— То-то, — падре Антонио смягчился, откинулся в кресле, и некоторое время молча перебирал янтарные чётки. Потом заговорил снова, но уже спокойнее, как учитель, который объясняет ученику прописные истины. — А теперь слушай. Нужно искать единомышленников. Искать и привлекать на свою сторону. Эрнесто нужны люди. Он станет проводником нашей воли и воли Господа. Его мечом и гневом.

— А ему мы скажем об этом? — осторожно спросил дон Альберто.

— Ему⁈ — падре Антонио задумался, глядя на образ Богоматери, висевший в углу. — Эрнесто мы не станем пока об этом говорить. У него есть то, чего нет у многих. Не только удача. У него есть вера. Не в Бога даже — вера в себя. И это сильнее, чем любая молитва. Пусть думает, что всё идёт по воле Божьей.

— Вы так думаете, падре? — дон Альберто поднял глаза, и в них читалась надежда, смешанная с тревогой.

— Я знаю, — ответил настоятель, и в голосе его прозвучала та уверенность, которая не оставляла места сомнениям. — Я видел таких. Они либо погибают молодыми, либо меняют мир. Посмотрим, к какому типу относится твой племянник.

Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в темноту за окном.

— А пока… пока начнем готовиться. Война не закончится завтра, и не закончится послезавтра. Но когда она закончится, мы должны оказаться там, где будут приниматься решения. Не на обочине, Альберто, а у власти, или рядом с ней.

Дон Альберто кивнул, поднялся и, поклонившись, направился к выходу. У двери он обернулся.

— А если Эрнесто не захочет стать мечом? Если он выберет свой путь?

Падре Антонио усмехнулся, невесело, но и без горечи.

— Тогда, Альберто, мы ошибёмся в нём, и станем искать другого. Но я в это не верю. Ступай с Богом!

За окном окончательно стемнело. В монастырском дворе заухала сова, и её крик эхом разнёсся под сводами галерей. Дон Альберто поднялся, собираясь уходить, но падре Антонио жестом остановил его.

— Погоди. Ещё одно. Передай Эрнесто, чтобы был осторожен. Ганадо — это только вершина айсберга. У Эванса есть друзья и в Мехико. Я кое-что разузнал. Если он привлечёт их, то твоему племяннику придётся туго.

— Что вы предлагаете?

— Пока ничего. Пусть воюет. Пусть добывает славу. А мы… мы подготовим почву. Когда он вернётся, он должен быть готов к большой игре. Не только с индейцами. С теми, кто сидит в президентском дворце тоже, но это уже совсем другая история.

Дон Альберто перекрестился, поклонился и вышел, дверь за ним закрылась, и стало тихо. Падре Антонио остался один, глядя на образ Богоматери, он долго ещё перебирал чётки, шевеля губами в беззвучной молитве. Война только начиналась. И в этой войне каждому отводилась своя роль. Его роль — ждать и наставлять. Роль Эрнесто — сражаться. А роль дона Альберто — не мешать и вовремя подать руку помощи, даже тогда, когда в этом нет нужды. Тишина в келье сгущалась, и только где-то в глубине монастыря слышалось ровное пение монахов, творящих вечернюю молитву.

* * *

Мистер Эванс сел в поезд, идущий до Веракруса, и самим этим фактом оказался сильно недоволен. С какой стати он должен опять ехать в этот город, а не сразу в Кампече? Но сеть железных дорог Мексики оказалась весьма своеобразной: она соединяла всю страну рваными отрезками, требовавшими частых пересадок, потому что её линии связывали конкретные города, а не Мехико со всеми провинциями в единой железнодорожной сети. Приходилось петлять, терять время, дышать угольной пылью и слушать монотонный стук колёс.

Вагон первого класса, в котором ехал Эванс, был обит потёртым бархатом, а окна покрывал налёт копоти, сквозь который едва пробивался мексиканский свет. В углу дремал толстый коммерсант в белом льняном костюме, на другом конце купе двое военных о чём-то переговаривались вполголоса. Эванс то и дело поглядывал на часы, цепь от которых свисала с жилета, и думал о том, что время — это единственный ресурс, который нельзя купить.

Доехав до Веракруса, он с гримасой отвращения на лице пересел в другой поезд. Перрон вокзала тонул в привычной духоте, воздух пах солью и гниющими водорослями, а на крышах зданий по-прежнему сидели грифы-индейки, чёрные, неподвижные, похожие на неживых стервятников. Эванс поёжился, хотя жара стояла невыносимая.

Он отправил телеграмму своему помощнику в Кампече, чтобы тот готовился к встрече, и наконец двинулся дальше. В самом Веракрусе его терпеливо ожидали два охранника, вызванные из США на всякий случай. Крупные, молчаливые парни в штатском, с револьверами под мышками и с лицами, не выражавшими никаких эмоций. Теперь они ехали втроём — Эванс в купе первого класса, охранники во втором, на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы при необходимости прийти на помощь.

Кампече встретил его не только специфическим климатом, очень влажным, тяжёлым, как одеяло, наброшенное на плечи, но и фигурами двух отчаянно страждущих встречи с ним. У выхода с вокзала, среди толпы носильщиков и торговцев, топтались Фрэнк Лесли и адвокат Педро Ганадо. Оба выглядели так, будто не спали несколько ночей: Лесли осунувшийся, с красными глазами, Ганадо нервно перебирающий бумаги в портфеле.

Эванс кивнул охранникам, чтобы те держались позади, и подошёл к ним.

— Не здесь, — сказал он коротко, — в гостинице, через час.

Лесли открыл было рот, чтобы возразить, но, поймав взгляд банкира, осекся. Ганадо подобострастно закивал, прижимая портфель к груди.

Они разместились в лучшей гостинице Кампече — «Отель дель Мар», с видом на море. Эванс снял целый этаж, поставил охранников у дверей и только после этого пригласил обоих в свой номер.

— Докладывайте, — сказал он, усаживаясь в кресло и доставая сигару. — Что с де ла Барра? Что с землёй? И почему я до сих пор не получил то, за что заплатил?

Лесли и Ганадо переглянулись. Журналист взял слово первым, но голос его звучал неуверенно.

— Мистер Эванс, ситуация сложнее, чем мы предполагали. Де ла Барра… он не просто землевладелец. У него есть поддержка, эээ, и он очень хорошо воюет. Моя попытка… не удалась. Он жив.

— Я знаю, что он жив, — отрезал Эванс. — Иначе я не сидел бы здесь с вами. Что ещё?

Ганадо решился заговорить, но голос его дрожал.

— Сеньор Эванс, я сделал всё возможное. Земли, которые вы хотели, оформлены через подставных лиц, но асьенда Чоколь остаётся