Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Тимофеев и проводил сборку-разборку трофейного МР-40. Или МР-38, я их по-прежнему не различал. Рядом с ним там же, следя за выверенными чёткими движениями старшины, сидели трое бойцов. Сверху, с телеги, за ними наблюдал тот самый молодой лейтенант, что встречал нас у живой ещё Перегоновки. Глаза внимательные, смотрит жадно, повторяет движения. Одной рукой. Вторую оторвало в третьем по счёту бою.

На руках у Маруси, сидевшей на бревне, примостилась девочка с куклой. И в позе этой было что-то иконное, извечное, великое. Одна женская фигурка на руках другой, лежавшей на руках у третьей. Медсестра перебирала пальцем обрывки бинта, заменявшие девчушке ленты. Теперь на обеих косичках.

С началом темноты отряд снялся. Бабы несли мешки-торбы с сухарями, крупой, какими-то личными вещами. У троих в корзинах были куры, настоящие, живые. Одна сегодня уже угостила меня сырым яичком, которое я едва не раздавил в непослушных пальцах. Она сама очистила с тупого конца, сняла плёночку, сыпанула крупной соли из коробка и помогла мне выпить. Было вкусно. Но чувствовать себя такой развалиной было невыносимо.

Ганомаг рычал и лязгал впереди, прокладывая дорогу в редколесье. Дальние дозоры, обыскавшие округу, долго рассказывали, вернувшись, что-то Горбатюку. Они поочерёдно смотрели на небо, на лес вокруг. Наверное, как-то определяли по рельефу и направлению ветра, на каком расстоянии будет слышен звук двигателя и траков. Везёт. Я его и тут-то не слышал.

Телеги тянулись следом, по просеке за броневиком шли быстрее, чем можно было бы предположить, вполне со скоростью обычного пешего шага. Это значило, что до предполагаемого брода могли добраться за пять-шесть часов. Так и вышло. Речку форсировали быстро, поднявшись на довольно крутой противоположный берег. Девки раскатывали подвёрнутые подолы, пряча голые ноги. На которые всё равно никто не смотрел. Подошедший Горбатюк махнул следовать за ним.

Прошли меньше километра, остановившись почти на выходе из леса, там, где он упирался в приличных размеров поля. Ветерок едва заметно шевелил огромные головы подсолнухов справа. Слева была сжатая стерня, наверное, после пшеницы. Убрать хлеб успели, может, даже и обмолотить. Кому он достанется теперь?

Но эти мысли из звеневшей головы, в которой продолжал бесноваться сумасшедший стоматолог, визжа бормашиной, вылетели сразу, когда глаза скользнули вдоль вытянутой руки Степана Марковича. И упёрлись в полотнище флага, так же лениво колыхавшегося над одной из хат.

Красный фон.

Белый круг.

Чёрная свастика на нём.

Глава 13

Мертвая голова

Горбатюк смотрел на меня, а я смотрел на лениво шевелившийся под голубым небом чужой флаг. И казалось, что свастика на нём — это огромный и смертельно ядовитый паук, подойти к которому означало тут же принять мучительную смерть. Но других вариантов не было. Или я просто не мог их придумать.

Мы вернулись к отряду. Капитан перевёл взгляд, что будто вминал меня в мох, на телеги с лежачими, на босоногих девок-баб, жавшихся к подводам, на перепуганных детишек, что прятались в складках материных-сестриных юбок. И в этом взгляде было всё: и бессильная ярость, и боль, и даже отчаяние. А ещё то же самое понимание того, что других вариантов выйти к своим с ранеными и мирными жителями, не было. Он повернулся ко мне и кивнул, всего один раз, коротко, отрывисто. Наверное, тоже вспоминая сожжённую Перегоновку и воронки от снарядов. И трупы. Всё, что осталось позади. Отступать нам было некуда.

Капитан подозвал Тимофеева и Саню, начав что-то втолковывать им, показывая карту. Разведчики то и дело поднимали глаза на командира, словно стараясь разглядеть улыбку на его лице, услышать «Да ладно, шучу!» и облегчённо выдохнуть. Но шуток больше не было, и уже довольно давно. С 22 июня все они закончились, и осталась только работа, у каждого своя. Кроме тех, кому досталась служба. Бойцы кивнули и зашагали к Ганомагу, не оглядываясь. По пути подзывая жестами своих.

Когда они вышли из-за броневика, я ахнул, пусть и не услышав этого. Парни в трофейной форме выглядели так, что хотелось пристрелить — настолько настоящими. Особенно Саня в мундире обер-лейтенанта, с глазами, голубыми, как небо над Перегоновкой, оставшееся позади. Смотревшее теперь безучастно на торчавшие ввысь закопчённые трубы на месте хат, где совсем недавно жили мирные люди.

Сходил за броневик и капитан, вернувшийся в фельдфебельской форме. Лицо мудрого детектива из советского кино с ней резко диссонировало, мне, по крайне мере, казалось именно так. Но уже буквально через пару шагов, сделанных им к замершим нашим, будто наваждение нашло: шагал, твёрдо ставя чужие сапоги на траву, немецкий солдат. Как он это сделал — не было ни малейшего понимания. Как не было его и в том, о чём он говорил солдатам, медикам и бледным девкам, время от времени указывая рукой в сторону деревни. Часть жестов была предупреждающая: поднятый вверх указательный палец, паузы в речи, цепкий взгляд на лица слушавших. Часть — сугубо запрещающая: потрясание кулаком, резкие рубящие движения твёрдой как доска ладони. Они только кивали. Никому из нас ничего больше не оставалось.

У меня в ушах по-прежнему стоял один лишь сплошной высоко- и низкочастотный звон, будто к стоматологу добавилась приличных размеров трансформаторная будка или опора высоковольтки. Я достал из нагрудного кармана блокнот, доставшийся вместе с остальными трофеями в ранце Фридриха, того, кто первым встретил меня в этом мире. И карандаш. Поймав себя на мысли, что со стороны выгляжу, наверное, как деревенский дурачок, занятый своими дурацкими делами, пока остальные делали что-то важное и нужное. Но мне было всё равно.

Первым пылил Ганомаг. Следом за ним тянулись телеги, на которых кашляли, дыша через тряпки, раненые. Ни на ком не было ни знаков различия, ни даже формы — Евсеич добыл где-то перед выходом и штанов, и рубах, и юбок. Были даже лапти, настоящие, лыковые! Наверное, висели, готовились отправиться на воскресный базар в одной из окрестных деревень. А теперь вот месили дорожную невесомую пыль по просёлку, упиравшемуся в полосатый шлагбаум меж двух пулемётных гнёзд.

За телегами плелись легко раненые и девки с детишками. По бокам шли бойцы Горбатюка, покрикивая время от времени «Шнель-шнель!». Шедшие за телегами смотрели в землю, изображая измученных «ост-арбайтеров», захваченную победителями-арийцами рабочую силу из людей второго сорта, «унтерменшей». Смотрелось это так натурально, что у меня самого холодела спина и ладони. У Сани на шее висел горжет фельджандармерии, и он, лениво постукивая по голенищу сапога длинным прутиком, восседал на броне Ганомага, как самый настоящий оккупант.

Сам я шёл в