Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Жаль, уверенности в том, что голос не подведёт, не было, а тренироваться сейчас было вообще не ко времени и не к месту. Поэтому я указал Петру Семёновичу глазами на Санину спину и немца за ней, а, повернувшись чуть к Оксане, закатил глаза и сжал себе горло, будто при удушье.

— Бевег дих нихт! — резанул по ушам окрик справа, и ствол автоматчика уставился точно на меня. Запрет на движение я тоже понял. И только сейчас порадовался тому, что слух вернулся так вовремя.

— Хер официр! Гефар! Тифус! — звенящим голосом выкрикнул Загорский, выходя из строя. Делая вид, что на дула карабинов и автоматов не смотрел вовсе. Дошёл до Сани, по-деревянному переставляя ноги, и протянул ему листок. Тот едва пробежал глазами и тут же передал немцу.

В это время Оксана, вышедшая вперёд из-за спины Сироткина, хрипло вскрикнула, вскинув руки, царапая шею. Правой рукой вцепилась в кофту, будто та душила её, пережимая горло, и рванула, сильно, от души. Заваливаясь в пыль, навзничь. На упавшую женщину уставились все — от гауптштурмфюрера до последнего из фланговых. Задравшаяся до середины белого бедра юбка, беспомощная поза, кофта, разорванная до пупа так, что грудь вывалилась наружу.

Треснул выстрел, странный, долгий, будто дробный, сдвоенный-строенный из нескольких, что-то свистнуло, кто-то захрипел. Этот звук я тоже узнал — при трахеостомии такие бывают, когда рассекаешь гортань, и воздух врывается в лёгкие сквозь разрез, иногда вместе с кровью. Только тут, судя по звуку, гортань рассекли неверно, с нарушением. И не только гортань. И не одну.

— Бегом! — от немецкого фельдфебеля с лицом английского киношного детектива рык команды на русском звучал неожиданно, но, наверное, только для меня. Бойцы подхватились, рассыпаясь, как горох из треснувшего стручка.

Через миг периметр держали уже не эсэсовцы, а наши. А эсэсовцев больше не было.

Слитный выстрел, показавшийся мне странным, оказался залпом. Пять пуль оборвали жизни фланговых и того, кто стоял у капота одной из машин. Лобовое стекло которой разлетелось, как и его голова. Ножи Горбатюка и Тимофеева воткнулись в тех, кто стоял по бокам от гауптштурмфюрера. Которого зарезал Саня, вогнав лезвие под подбородок прямо в мозг. Я видел раны, с такими не живут совершенно точно. Броски разведчиков вогнали немецкие ножи в немецкие шеи по самую крестовину. Острия скользнули по позвонкам и ушли в стороны, разворотив трахею, пищевод и сонную артерию. Будь они пошире и потяжелее — отмахнули бы арийские головы вовсе.

Одного из фланговых дорезал Палыч, спокойно и деловито. Вряд ли «своего», про то, как он стрелял, в дивизии легенды ходили. Старый охотник был из тех, кто, как говорится, комару на лету отстреливал всё, что нарушало аэродинамику.

Горбатюк принимал из рук Сани какие-то документы, частично залитые кровью — тот вытащил их из кителя старшего эсэсовца, пока тот был ещё жив. Складка между бровей Степана Марковича была видна мне даже отсюда, с семи или восьми шагов. Я обернулся на девчат. Маруся и Света с одинаковым отвращением на лицах стирали кровь, одна с другой, как дети в садике — радистка с медсестры, медсестра с радистки. Рядом принимала от Сироткина, Петро и рыжего Толика булавки Оксана, пытаясь сколоть ими запахнутую истерзанную кофту. Ойкая, когда колола себя. Пал Палыч присел рядом, отобрал инвентарь и начал «чинить» одежду сам. Пальцы его не дрожали, в отличие от Оксаниных. Я поднял ладони перед собой. И выдохнул с невозможным облегчением — они тоже не тряслись больше.

— Сержант, отставить «ладушки»! Ко мне! — голос капитана заставил опустить руки и начать выполнять команду «Бегом!», но улыбку с лица не стёр.

— Чего щеришься? Уши разложило? Поздравляю. Глянь-ка. Шпрехаешь же по-ихнему? — отрывистые хриплые фразы выдавали напряжение. Вполне логичное для командира Красной Армии на территории противника, в окружении такой толпы стоявшего над трупами восьмерых фашистов. У одного из которых была на валявшейся в пыли фуражке кокарда в форме черепа, а у остальных — нашивки с мечом.

Я вгляделся в бумаги. И остолбенел.

Бригаденфюрер СС Рихард Херрман приказывал командирам разведывательных и охранных подразделений первой пехотной бригады СС принять все необходимые меры для задержания и уничтожения санитарного конвоя, под видом которого по захваченной территории прорываются к своим деморализованные остатки уничтоженных героическими солдатами Вермахта частей противника. Было описание Ганомага, вплоть до вмятин на бронепластинах, и Сани, бравого унтер-офицера, говорившего с акцентом жителя Нижней Саксонии.

— Подробно, — задумавшись, проговорил я, и вздрогнул от хлопка по спине.

— Не ори! Не до конца, видать, отпустило, перехвалил. Шёпотом говори пока, — прохрипел Горбатюк.

— А чего тут говорить, товарищ капитан? Приехали мы. Приплыли даже, я бы сказал. Надо бросать броневик и двигать к берегу. И переправляться уже сегодня, — прошептал я.

— Логично мыслишь, сержант. А на чём мы всю эту ораву потянем на тот берег? — он тоже перешёл на шёпот. Хотя, скорее на шипение.

— Как и хотели, на плотах. Только… — в памяти вдруг вспыхнула картинка, где мы пацанами купались на пруду в деревне. И какое у нас было счастье, когда Серёга спёр где-то камеру от грузовика. — Надо разбортировать колёса. Все камеры взять с собой, и насосы. Они усилят плавучесть плотов!

— Плавучесть… Зараза, чего ни спроси — на всё ответ у него, Гаврила! — с каким-то злым восхищением повернулся он к подбегавшему от машин Тимофееву.

— И на это? — явно не разделяя нашего настроения, спросил старшина.

И мы уткнулись в карту, которую он принёс.

Радостного было мало. Ничего, говоря предельно откровенно, радостного не было. Кружки и стрелки на карте, гораздо более чёткой и детальной, чем наша, отмечали продвижения фашистов. И отступление наших. По всему фронту.

Правый берег весь был под немцами. Кое-где попадались очаги красного, но их можно было пересчитать по пальцам. Одной руки. Севернее Днепр уже был пересечён фашистами, были пометки о высадке на левый берег и южнее. Обилие частей гитлеровцев угнетало.

— Нам надо к своим. Срочно, — только и нашлось у меня. Да, решение ожидаемое, очевидное. Но отвратительно сложно осуществимое. И в глазах разведчиков это читалось.

— Так. Гаврила, Ганомаг в лес. Следы убрать. Колёса разбортировать, камеры извлечь бережно, если есть запасные — тоже. Эти корыта — следом, — кивнул он на легковые без всякого пиетета перед немецким автопромом. — Вытащить всё нужное нам, остальное спрятать. Может, хоть полчасика выторгуем, пока этих искать будут. А их совершенно точно будут искать.

Тимофеев не ответил ни «Есть!», ни «Да!». Он уже отмашками подзывал своих. А потом повернулся ко мне:

— Там в багажнике у