Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Кате, что сидела ближе ко мне слева, и тряслась так, что её дрожь, кажется, передавалась по брёвнам. А сам начал отвинчивать с гимнастёрки старого бойца медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Вспомнив о том, как перед посадкой на плоты каждый доставал из-за голенища или из-за пазухи документы, награды, разбирал оружие, что ехало в тайниках под сеном в телегах, в кабине Ганомага. Будто к параду победы готовясь.

Там, на берегу, даже с осознанием грядущей неизбежной переправы через ночной Днепр, даже при необходимости замирать самим и следить, чтобы молчали раненые, чувствовался какой-то подъём в отряде, надежда, самая последняя. Наши же вон, рукой подать, за речкой, буквально! Плевать, что в ней течение и ширины километр! Бойцы скинули трофейное, с гордостью и облегчением натягивая родное, советское, помогая раненым надевать гимнастёрки, хоть на одну руку. Половина из них скоро смотрелась по-гусарски, в одежде на одном плече, с бинтами на втором, но с огнём в глазах. Девчата-медсёстры причёсывались, оправляли косынки. Кос не заплетали — не из чего им было их плести, зато помогали раненым и здоровым красноармейцам. Нашлись в вещах две ручных машинки, которыми они наводили на головах бойцов красоту. Те ждали своей очереди без суеты, торжественно.

Караульные, выставленные с самого начала Горбатюком, натащили с собой грибов, наткнувшись на щедрые полянки, и от котелков тянулся такой мирный, добрый грибной дух, что слюна бежала сама собой. Только Лида уже третий раз убегала в кусты, а возвращаясь шла к воде умываться. Я глянул на военфельдшера и провёл ладонью перед животом, кивнув на Чарную. Оксана вздохнула и еле заметно кивнула. Вот тебе и на. На самом финише выяснилось, что у нас тут не только инвалиды, женщины и дети, но ещё и беременная!

Свежеподстриженные, светлые, тёмные, рыжие и седые, бойцы сглатывали, поглядывая на будущий ужин украдкой. Кто-то писал письма домой. Кто-то, как Митрофаныч, прикручивал и поправлял на гимнастёрке медали.

Которые я сейчас снимал.

— Вы что делаете, доктор⁈ — возмущённо воскликнул один из бойцов, с примотанной к груди рукой и перевязанной головой. Кровь выступила на обеих повязках, но пока не критично.

— Или они — или мы все, — ответил я, осторожно сдвигаясь к телу лейтенанта без руки. Думая о том, что он вряд ли помнил Катин поцелуй. Который и за поцелуй-то считать было как-то грешно. И который, возможно, в его жизни был первым и единственным.

— Берег же… — начал было перевязанный, но сам осёкся.

О том, где был берег, в этом «молоке» можно было догадываться только примерно, по направлению, куда уходил шнурок ко второму плоту. С которого, кажется, звуков не доносилось вообще. И от первого слышен был едва лишь различимый плеск. Или лопатки в руках бойцов резали воду, или сама она плескала в брёвна. На которых лежали разведчики. Возможно, даже живые. Но в этом не было уверенности не только у меня, судя по взглядам остальных. О, глаза различаю. Светает, выходит.

— А до берега, если плот развалится, придётся грести. Руками. Лучше двумя, — проговорил я. Доставая комсомольский билет и какие-то бумаги, завёрнутые в тряпицу, из-за пазухи лейтенанта. И поворачивая его набок. Отправляя через борт.

— Вас же расстреляют, — без уверенности прошептал тот, с раздробленной плечевой костью. Которую удерживали две последние спицы. У его руки были хорошие шансы, нам бы всем такие.

— Зато вы будете жить, раздавите фашистскую гадину и дойдёте до Берлина, — фраза прерывалась, тело Митрофаныча, как старый капитан корабля, отказывалось покидать тонущее судно. Но я справился. Это была моя работа — спасать живых.

До берега шли в тишине, нарушаемой рыданиями Кати. Галя, закусившая губу до крови, едва дышала. Мне некем было её заменить — остальные либо гребли, либо две руки у них было только на двоих. Сам я успел перетянуть ногу Петро, который выронил весло в воду и едва сам не ухнул следом. Санитар грёб, не обращая внимания на кровопотерю. И на то, что его левая большая берцовая торчала из обмоток, равнодушно наблюдая за нашими усилиями. Перемазанная кровью, щерясь отломками, как сама смерть, говорившая: «Гребите-не гребите, а всё равно вы все будете моими». Будем, тварь безносая, обязательно будем. Но потом. Не в мою смену.

Когда из тумана навстречу шагнули две тёмные фигуры — я еле успел остановить весло, уже летевшее к ближней. Потому что узнал их, Скворцова и Еремеева, Лёху и Сергея, которого все звали непривычно для меня — Гейкой.

— Товарищ военврач, скорее, скорее! — сроду они такими взволнованными не были. Но сегодня многое случилось из того, чего сроду не бывало.

Я с короткого разбега, чудом не наступив ни на кого, слетел в сторону, вероятно, берега. Ну, вряд ли они с воды подходили. Но повезло, не ошибся. Взбивая грязную пену из липкого вонючего ила, тины и холодной воды, добежал до берега. И упёрся в два тела, лежавших на траве. То есть, не упёрся, конечно же. Упрусь я потом. Сейчас некогда.

Саня. Наш фальш-унтер-офицер, красавец, артист, полиглот, разведчик и герой. Голубые глаза смотрели в облачное, чуть розовевшее справа небо. Пульса нет. Реакции на свет нет. Мышцы мягкие, как кисель, как бывает в первые часы после смерти.

Степан Маркович лежал за ним, и Тимофеев прижимал ему к горлу насквозь мокрую от крови тряпку. Судя по всему, рукав от своей же гимнастёрки. Вот же силища у сибиряка — поди-ка так рвани? Хотя, в экстремальных ситуациях мало ли чего может быть…

Огнестрельные ранения шеи — лотерея похлеще, чем с контузиями. Хотя похоже, пожалуй. После взрыва можно в любой момент потерять сознание и уйти в кому. С нахоженного маршрута «кома — '200» вернуться обратно, конечно, можно. Но чаще всего это был билет в один конец. Поражения сосудов шеи тоже сложные. Тромб или пузырёк воздуха, ушедшие в сосуд и оставшиеся в теле, могут в самый неожиданный момент попасть в сердце, вызывая инфаркты, или в мозг, принося инсульт. «И́нсульт», как говорил мой учитель.

Сонные целы. Пищевод, кажется, тоже. Света мало, но при том, чем располагаем, видно так. Трахея разбита, кольца разворочены. Не говорить, наверное, больше товарищу капитану голосом Шерлока Холмса.

— Трубку! — рявкнул я, особо не надеясь ни на что. И ошибся.

Оксана, мокрая, дрожащая военфельдшер Смирнова, вложила эндотрахеальную трубку мне в требовательно протянутую, скорее по привычке, чем осознанно, ладонь. Наверное, в руках держала, да не знала, с какой стороны подступиться к раненому. Хотя, случалось, средний медперсонал и не такие манипуляции