Товарищ военврач - Олег Дмитриев

— Я сделаю всё, что смогу, что возможно, для того, чтобы вас оставили в медсанбате… коллега. Вы — блестящий хирург и удивительный человек, Иван Николаевич.

Я не стал ничего говорить. Нет замечаний — ну и слава Богу. Или кому тут? Партии? Товарищу Сталину? Просто поправил на нём шинель и легонько пару раз прикоснулся к плечу, вроде как поблагодарил.

— Когда разговор зайдёт — Митрофаныча и Виталика там схоронили, на том берегу. Не оставили отход прикрывать, и не под воду спустили, а проводили с почётом и воинским салютом, поня́л? — Тимофеев оказался рядом бесшумно.

— Поня́л, — кивнул я. Что тут непонятного? Надеяться на то, что нас, вышедших из окружения, встретят хлебом-солью и орденами-медалями было глупо, надо было готовиться к обстоятельным и вряд ли приятным беседам. — А остальные?

— Остальным я довёл, — буркнул Гаврила. — Жариков, тот, что с рукой, прощения просил. Зря, говорит, я накаркал товарищу военврачу.

— Бывает, — пожал я плечами. — Добро.

— Это… Вещи их отдашь?

Он смотрел исподлобья, хмуро. Вряд ли понимая, как правильно было обращаться с непонятным сержантом, который вёл себя так, что его и сам Горбатюк, бывало, слушал.

Я молча вытащил из-за пазухи бумаги и медали и передал ему.

— Оружие их отдельно лежит, Катя бинтом перевязала, я видел.

— Я тоже видел. И забрал уже. То, что всех раненых с личным оружием спасли — хорошо, — вздохнул он.

— Плохо ли? — согласился, вздохнув, я. — Карты того гауптштурмфюрера у тебя?

— Ага. Отдам особистам — рады будут.

— Это точно…

Говорить было как-то не о чем. И он, прошедший Финскую, и я, в этом теле только-только попавшего на фронт студента, прекрасно понимали, что ожидало впереди, доберись мы до своих. Не напорись по пути на очередных фашистов.

Отряд двигался к лесу. Туман на воде почти пропал, Солнце пробивалось над кронами прямо перед нами. Оно улыбалось, как наши медсёстры и Оксана, а Тимофеев, шедший рядом, хмурился. Ну да, подходить не пойми куда, когда лучи бьют в глаза — так себе вариант. Но у нас других не было. Здесь лес был ближе всего к берегу, а гулять вдоль Днепра был точно не сезон. Позади справа снова грохотали взрывы снарядов в Днепропетровске.

Мы тащили носилки. Кому не хватило носилок — ехали на плащ-палатках. Повезло, что берег и край леса тут не были изрыты кротами, не бугрились торчавшими из-под земли корнями. В лесу такой номер не пройдёт. Но там хоть шестов можно нарубить…

— Хальт! Хенде хох! — голос, резкий, как выстрел, оборвал все мысли о дальнейших действиях по эвакуации. Отряд остановился.

— Ты охренел⁈ Мы тут, сука, ночью, под пулемётами, к своим шли, чтоб свои нас за фашистов приняли⁈

Голос Тимофеева дрожал. Это очень напоминало близкий срыв, который имел все шансы закончиться плохо. Гаврила держался до последнего, но край терпения есть даже у святых. У несвятых, таких, как бойцы дивизионной разведки, он есть тоже. Мы вышли за него, когда перешли мост через Ольшанку, за которым на его глазах от ужаса рвало Лиду, а Гейка Еремеев остервенело топтал подачку от заискивающе улыбавшихся селян.

— Бросить оружие! На колени! Руки вверх! — голос из лесочка шуток не шутил. Я словно воочию видел, как поднималась шерсть на загривке сибиряка-медведя, который был готов убивать, уже не глядя на тех, кто стоял позади него.

Шагнув вперёд, встал перед Гаврилой и посмотрел ему в глаза. И понял, что либо опоздал, либо почти опоздал. Положил руку на плечо старшины, напряжённое до звона, и покачал головой. А потом кивнул Кате Беловой, стоявшей за ним.

— Никогда советский человек не встанет на колени перед другим советским человеком! — её звонкий, чистый голос заставил Тимофеева вздрогнуть. Она шагнула вперёд, как пионер-герой, вытянувшись в струну, продолжая:

— Один советский человек — друг и брат всякому другому!

— Или сестра, мать твою за ногу да об угол! — тряхнув головой, шагнула вперёд решительно с другой стороны Оксана.

— Твою в гробину! Окся⁈ Ты, что ли⁈ — три разных голоса закричали с трёх разных точек. Один из них принадлежал тому первому, резкому.

И из-за деревьев показались фигуры в накидках со странными крупными пятнами неровной формы.

Глава 16

Твою дивизию

Одна из пятнистых фигур замерла на полушаге, как на стену напоровшись. А из-за спины Оксаны вышла, еле переставляя ноги, Лида.

— Коля?.. Коленька! — она рванулась к нему, падая, поднимаясь и снова падая, как раненая птица.

— Лида⁈ Лидушка!.. — кричал он, летя навстречу, откидывая за спину винтовку.

Они обнялись резко, порывисто, чуть отодвинулись, будто проверяя, что глаза не врут, ощупывая друг друга дрожащими руками, а потом стали целоваться, судорожно, словно клевали друг друга, едва касаясь губами щёк, глаз, лбов…

Рядом крякнул Тимофеев. Уже вполне взявший себя в руки, и теперь, кажется, слегка смущённый этой сценой. Я перевёл взгляд на Оксану, к которой шли, с улыбками поглядывая на обнимавшихся бойца и медсестру, остальные «пятнистые».

— Муж, — выдохнула-всхлипнула она, скорее почуяв, чем заметив мой взгляд. — Перед самой войной расписались. Живой Колясик, радость-то какая, мать твою…

— За ногу да об угол, весь фронт знает! А я, главное, гляжу — ты-не ты?

Коренастый здоровяк подошёл к старшине и протянул широкую ладонь. Тот пожал её и обнял подошедшего, хлопнув по спине.

— Я, Мироха, веришь-нет, то же самое думаю который день: я-не я?

— Вторую неделю никого не было с той стороны. У нас приказ послезавтра отходить. В последний вагон вы успели, Гавря.

— Есть такое дело, повезло. Теперь за малым дело — не помешать вам приказа выполнить, — проговорил Тимофеев, чуть отстраняясь.

— Поясни, — напрягся тот, которого он назвал Мирохой, под машинку стриженый мужик лет сорока, зеленоглазый, со старым ожогом на правой скуле. Что-то в его образе было такое, одновременно внушавшее уверенность и в то же время бесшабашное. Такому чуб, шашку, кубанку на голову и коня под седлом…

— Карты у меня, Мироха, свежие, от вчерашнего аж дня. Фашист один подарил напоследок, сука такая важная. Аж целый гауптштурмфюрер, не хрен собачий. А ещё полковой медпункт с ранеными и гражданскими, — дёрнул подбородком, указывая за спину, Гаврила.

— Эва как ты разжился… Дело говоришь, дело. Такие карты могут всякого нагадать. Глядишь, не завтра бы сниматься пришлось… — напряжённо ответил казак.

— Не сегодня бы, — кивнул старшина. — А ещё со мной майор Привалов и капитан Горбатюк. И оба еле дышат. Кабы не доктор Николин, Иван Николаич — хана бы и им, и нам.

Он чуть отступил в сторону, представляя