Товарищ военврач - Олег Дмитриев

— Зинка! Твою-то мать за ногу да об угол!

Выйдя, я увидел оригинальную картину. Военфельшера в рванине прижимала к груди здоровенная бабища в белом колпаке, ростом выше меня, и как бы не на голову. То, к чему была прижата Оксана, хотелось назвать каким-нибудь торжественным словом, вроде «монументальная» или даже «колоссальная».

— Мне Мирохины сказали, что окруженцев привели, а с ними ты! Я бегом сюды! Как ты, откуда⁈ — голос бабы в белом колпаке заставлял дрожать не только стёкла медсанбата.

— Да не блажи ты так, тут же раненые! — едва оторвавшись от монумента, нахмурилась Оксана. — Пойдём сядем где-нибудь, всё и расскажу. Лучше, наверное, к особистам сразу. Там, поди, очередь из таких, как мы?

— Кака там очередь, — и вправду сбавила децибелы Зинка. Хотя, если по внешнему виду судить — то минимум Зинаида. А то и с отчеством. — Вторую неделю никого с той стороны. К санбату подвозят тех, кто под обстрелы да бомбёжку попал, да ещё с юга, но и там давно к переправе паскуды пристрелялись с того берега. Так что нету очередей у нас.

— Ну так веди, чего ты? — толкнула её военфельдшер. С таким успехом можно было, наверное, Большой театр в колонну толкать.

— Пока не покушаете — не пущу! Знаю я их, насядут с вопросами, а что человек голодный им до фонаря! — Зина подбоченилась и стала теперь напоминать спорткомплекс «Олимпийский» до реконструкции.

— Ваня! Тьфу ты, мать-то… Товарищ сержант! Идите сюда! Это подружка моя старая, Зина Плетнёва, главная по полевым кухням — заметила наконец меня Оксана.

— Сама ты старая, калоша! — опять прибавила громкости бабища. — Я ж тебя моложе!

— Ага, вдвое, — рассмеялась Смирнова. — Хорош клеить доктора, давай уже корми, раз такое дело.

— И накормлю! Сколь вас тут? — озаботилась та.

— Так, шестерых сдали, шесть медиков со мной вместе и два десятка гражданских, с той стороны вывели, бабы-девки да детишки. Хоть по куску хлеба найдёшь им?

Я помнил, что в первые годы войны со снабжением были страшные перебои, и, вроде как, даже какое-то распоряжение было по фронту, чтоб мирное население не подкармливать.

— Сама всухомятку давись! — прогудела обиженно Зинаида. — Чтоб я, да не накормила? Когда такое было⁈

— Ну не кипятись, не кипятись, Зин. Ты вон уж как баба на самоваре, того и гляди пар из ушей пойдёт, — поглаживая её по мощному плечу, мирно сказала Оксана. — Веди уже хоть куда-нибудь. Если б кишки так урчали, пока по фашистским тылам выходили — хрена бы вышли.

— По тылам⁈ — округлила глаза главная по кухням. — Пока всё-всё не расскажешь — не слезу с тебя, так и знай!

— Да ну тя к чёрту, раздавишь же! — поддела её военфельдшер.

Они, перешучиваясь беззлобно и держа друг дружку под локоток, двигались в сторону деревьев, откуда тянуло тем самым рыбным супом и дымком.

— Алё, товарищи! — обернулась Оксана. — Это Красная Армия, а не… Короче, тут к столу два раза не зовут!

Я махнул совершенно обалдевшим своим и перегоновским, и мы пристроились в кильватер двум подругам, что уверенно вели нас к обеду.

Глава 17

Хлеб…

Правда, дойти удалось не сразу.

Прибежавшая сестричка едва не за рукав потянула меня обратно со словами: «Василий Иванович кличут!». Я, откровенно говоря, и сам не рвался в сторону питания — больше хотелось посмотреть, как устроились раненые, как велась работа в медсанбате, какие были лекарства и инструменты на тот случай, если доведётся работать, поэтому за конопатой девчоночкой, назвавшейся Ганной, пошёл сразу.

Халат и шапочку выдали почти новые, за всё время в этом аду сорок первого такие чистые достались впервые. От разглядывания рукавов, не заляпанных вечными пятнами крови и йода, отвлек тяжкий вздох медсестры. Но вслух она ничего не говорила — то ли знала, что я контуженный, то ли имела определённые моральные ориентиры при общении со старшими по званию. Вздыхать можно, вопить: «ну что ты встал, тебя ж люди ждут!» — нельзя.

Здание было раньше не то сельским клубом, не то конторой, не то тоже школой — просторные кабинеты-классы, превратившиеся в палаты, те же мешки с песком, до половины перекрывавшие высокие окна. Йодом, хлоркой и карболкой пахло аж на улице — не экономили на санитарии и асептике. Значит, было, чем дезинфицировать не только руки врачей, но и помещения, это очень хорошо.

Пал Палыча готовили к операции. Сироткин был без сознания, хоть и дышал, пусть и очень погано. Сидевший рядом военфельдшер смерил меня взглядом сперва недовольным, а потом и заинтересованным, когда я осмотрел старого земского доктора со знанием дела.

— Ваш знакомый? — вполне вежливо спросил он.

— Коллега, вместе в полковом медпункте работали, вместе выходили по тылам фашистов. Посреди Днепра не уберёгся, когда с той стороны нам вслед из пулемётов сыпать начали, — проговорил я, не отрываясь.

— Из пулемётов?.. — ахнул он как-то по-бабьи.

— Из них, — кивнул я. — Глюкоза есть? И раствор Петрова не помешал бы…

— Так его же кладут? — удивился фельдшер.

— Он крови много потерял. Прокапать бы хотя бы сутки, — потёр лоб я.

— Верно говорите, товарищ сержант, — раздался знакомый голос, от которого мой собеседник вскочил на ноги и вытянулся. — Григорий, я подтверждаю назначение коллеги, давайте-ка и впрямь прокапаем.

— У нас с собой был ранец трофейный, там должен быть аспирин и, возможно, пирамидон. Я бы добавил, — посмотрел я на военврача второго ранга.

— Обезболить? — с сомнением глянул он на Сироткина, так и лежавшего без сознания.

— Нет, тут скорее противовоспалительные свойства важнее. Рана инфицирована, хоть и обработана. До завтра он долежит без проблем, но снять угрозу воспаления, хотя бы частично, точно лишним не будет.

— А ведь верно, — покивал головой Василий Иванович. — Раздобудь-ка, Григорий, пирамидону, а то и аспирину трофейного, если его бойцы Наумыча пока не утащили.

Военфельдшер кивнул и испарился.

— Иван Николаич, миленький, там всех обедать, говорят, повели, а мы тут! — с порога выпалил раненый с ближней койки, сверкавший свежими бинтами.

В нём, таком нарядном, уже даже обритом наголо, как и полагалось в противоэпидемических целях, я с трудом узнал Жарикова, того, кто на плоту пророчил мне расстрел.

— А вам, герои, особая диета полагается, — с серьёзным лицом сообщил я, направляясь в сторону Горбатюка. — «Щадящий стол» называется.

— А это чего? — оторопел Жариков.

— А это бульончики, супчики жидкие, компот. Особенно из сухофруктов хорош: чернослив там, курага. Курага — она для сердца знаешь, какая полезная? — осматривая Степана Марковича, я нёс ерунду, кажется, только для того, чтобы