Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Я увидел, как босоногий мальчик лет восьми-девяти подбежал к той самой девчушке с куклой, протягивая ей огромное жёлто-красное яблоко, которое до этого заботливо обтёр рубашкой. Она подняла глаза, моргнула недоверчиво, и протянула ему куклу. Он замотал головой, всучил ей яблоко и убежал обратно, под руку старой бабушки, что утирала слёзы на загорелом морщинистом лице уголком платка. И я очень её понимал. Как и каждый из тех, кто шёл по родной советской земле или летел над ней на носилках. Лица раненых, кто был в сознании, светились счастьем с той самой поры, когда их вытащили по илу и грязной воде на наш берег.

Шульговка была значительно больше сгоревшей Перегоновки. Нет, может, раньше, до войны, и не значительно, но сейчас, когда в ней были штаб дивизии, медсанбат, стрелковые и артиллерийские полки — несопоставимо больше. Военные палатки для тех, кому не хватило места по хатам, сараям и сеновалам, как сказал тот щуплый, но двужильный, видимо, боец, тянулись в обе стороны вдоль реки и назад от неё. Деревня утопала в садах и зелени. Раньше. Теперь над ней стояла столбом пыль от сновавших туда-сюда грузовиков и мотоциклов. Пахло дымом, сеном, рыбным супом и тревожным ожиданием. И ко всем этим запахам здесь, видимо, привыкли одинаково настолько, что совершенно не обращали на них внимания.

Когда наша колонна показалась из-за деревьев, часовые было напряглись, но тут же и расслабились, узнав своих. Ни постов, ни секретов с нашей стороны я не заметил, хотя Мирон и махал пару раз каким-то кустам по дороге. Но оттуда никто не вышел. Зато в самой деревне подошли бойцы, подбежали вездесущие пацанята с исцарапанными ногами, в пыли и веснушках.

— Ой, поранетых везут! Айда за мной, дяденьки командиры! — закричал самый бойкий из них и припустил, взбивая босыми пятками пыль, к длинному зданию по правую руку. Хотя простыню с красным крестом мы видели отсюда и без него.

Когда подошли, на крыльцо со снятыми, я отметил, дверьми, вышел врач в забрызганной красно-бурым шапочке и маске. Халат, видимо, сбросил на пол в операционной, и это было очень вежливо с его стороны.

— Кто интубировал капитана? — профессионально поздоровался он.

— Я, товарищ военврач второго ранга, сержант медслужбы…

— Спасибо, коллега, — «испортил» он знакомство. — Ловко придумано на щеке писать время ранения и интубации! Трубку долго держать нельзя, а тут всё… хм… налицо.

— Товарищ военврач… — начал было я, но опять не срослось.

— Петров, Василий Иванович, как Чапаев, — протянул он руку, спускаясь ко мне.

— Николин Иван, — пожал я чистую, но твёрдую ладонь с ногтями, состриженными «до мяса», как и у меня. Он, кажется, тоже это подметил.

— Хирург?

— Студент, Василий Иванович, Белорусский государственный.

— Майор — ваша работа?

— Моя.

— А как вы собрали ему лопатку? Мы с коллегами не смогли понять, и на снимках какая-то ерунда. Часть кости подвижна.

— Скрепил отломки скобками Мишеля на сетке из кетгута, часть подшил к рёбрам, а сверху — ножницы… А у вас есть рентген⁈

— Разумеется! — он расправил плечи так, будто сам лично спаял тут, на берегу, аппарат.

— У меня раненая с трещиной бедренной, и трое с осколками, нам бы… — начал было я, но тут раздалось покашливание, которое можно было бы назвать «полуделикатным». Или на треть даже.

— Товарищ военврач второго ранга, разрешите доложить! — Оксана стояла по стойке «смирно». При учёте её изрядно пережившего за последние сутки «обмундирования» и статей, это смотрелось в равной степени оригинально и тревожно. Потому что последние оставшиеся булавки держались «на соплях». Василий Иванович только кивнул, не найдя слов.

— Товарищ военврач второго ранга, у нас, помимо трещины бедра, троих с осколками и двух ампутантов, один с проникающим грудной клетки и ещё один с инфарктом. И все сутки почти не жравши, мать-то их за ногу да об угол, — предельно лаконично доложила военфельдшер.

— Действительно, Василий Иванович, я не с того начал, — опомнился я. Дорвался, тоже мне, до рентгена.

— На сортировку, коллеги, немедленно на сортировку, — подхватился и военврач, лично указывая путь. Хотя там трудно было промахнуться.

Я махнул, и носилки потянулись за нами.

На приёме был парень чуть старше нынешнего меня, который мне почему-то сразу не понравился. То ли узкими усиками над верхней губой, то ли блестящими прилизанными и примазанными чем-то чёрными волосами. От нас, вырвавшихся из окружения, он отличался, как собравший все призы на выставке доберман от помойного пса из того фильма, где про собаку говорили: «паршивый», «нервный» и «всё равно издохнет».

— Это, коллега, доктор Губерман, Иван Израилевич. А это — ваш тёзка, Николин, Иван… виноват, не упомню вашего отчества, — тут представление друг другу вышло более традиционным.

— Николаевич. Но можно просто Иван, — кивнул я доберману, оказавшемуся Губерманом. Тот только чуть повёл бровью, будто делая вид, что со всякой швалью общаться ему недосуг. Но мне было не важно. — «Красных нет», двое «жёлтых» с проникающим и с нагноением, остальные «зелёные».

Оба врача замерли, будто пытаясь понять сказанное мной, словно я говорил на каком-то другом языке. А мне только сейчас аукнулось в памяти, что тут, в сорок первом, маркировка по цветам была иной. В моём времени «красным» был тот, кого нужно было срочно класть на стол. «Жёлтых» — менее срочно. Тут совпадение было только с первым цветом, а жёлтыми талонами на сортировке отмечали инфекционных больных, которых требовалось немедленно тащить в изолятор.

— Извините, товарищи, путаюсь после контузии, — потёр я висок. — «Синие» с проникающим и нагноением, остальные «белые».

Эта кодировка была принята гораздо быстрее, Петро и Пал Палыча укатили вглубь здания первыми. Следом потянулись остальные, включая Загорского, которого осмотрел Петров, постановив, что мой диагноз с инфарктом оказался верным. Они, как это бывает, нашли общих знакомых, и Василий Иванович только что не лично покатил Петра Семёновича дальше.

— Иван… Израилевич, — обратился я к модному. — Подскажите, пожалуйста, где нам можно встать на довольствие?

Тот вскинул глаза и поднял брови, будто с ним заговорил человеческим голосом деревянный домик деревенского сортира.

— Эм-м-м… Вы уже пгошли… фильтгацию? — заметно картавя, спросил он, глядя куда-то сильно левее моего лица.

— Пока нет, — удивился я, тоже глянув налево. Где никого не было.

— Тогда вам следует пгойти в особый отдел, — теперь он смотрел правее и выше. Где тоже моих глаз не было.

— А где его найти, особый отдел? — уточнил я.

— Спгосите на улице, мне пога, — и картавый доберман скрылся в полумраке коридора, оставив меня одного.

В это время с улицы донеслось:

— Окся! Ёксель-моксель!

И в ответ