Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Она же полила мне на руки спиртом, забрав секунд с десяток на обработку ладоней, запястий и самой трубки — совершенно правильное решение. Это от ноги или даже плеча заражение может идти долго. Шея слишком близко к мозгу, чтобы заносить сюда заразу нарочно. Когда закончил с руками, обнаружил у колена раскатанный набор, а напротив — Марусю. Она больше не плакала.

Кивнув разом всем, от Гаврилы до Оксаны, интубировал капитана. И ощутил невозможное, сумасшедшее облегчение, когда тот задышал. Обработал раны, наложил повязку, зафиксировав трубку как можно надёжнее. И едва не вскрикнул от радости, когда Степан Маркович открыл глаза. Мутные от боли и кровопотери, но хранившие ту самую его цепкость. А потом его рука дёрнулась и схватила меня за рукав. Губы зашевелились.

— Нельзя говорить, товарищ капитан! — попробовал было командовать я. Но ему было не до того. И он не говорил, он передавал сигнал.

«Пакет» — прочитал я по губам.

— Где? Планшет? Сапог? На груди? — я говорил тихо, кроме Гаврилы услышать было некому. Как и увидеть облегчённое движение ресниц обескровленного начальника дивизионной разведки.

Под одеждой нашёлся пакет, плотный, объёмный, обвязанный шпагатом и залитый сургучом по швам и по углам.

— Кому? — только и успел спросить я.

Горбатюк снова лишь качнул ресницами. Мне показалось, что жест означал: «Сам поймёшь». И он потерял сознание.

— Гаврила, вперёд кто-нибудь ушёл? Что в округе? — спросил я у Тимофеева.

Тот сперва трижды моргнул, не в силах отвести глаз от лица Степана Марковича, и только после этого повернулся ко мне.

— Палычу ногу перебило. Я тут пока был. Берег чистый, где видел.

Сроду болтливым не был, как говорится, а тут — как отрезало. Но это понятно.

— Выгружаемся. Нам бы, пока туман с воды не сдуло окончательно, до лесочка какого-нибудь дошагать. Добраться, — поправился я, только сейчас увидев бледного Костырева с повязкой на колене, по которой тоже расползалось красное пятно. Видимое уже значительно лучше, чем то, на руке и голове бойца на плоту. Плот! Как там Сироткин⁈

Двух плотов у берега уже не было. Сняв последнего раненого и груз, их отпихнули шестами стоявшие по грудь в воде Гейка и Лёха. Логично. Трудно скрыть место десантирования, если транспорт покачивается на волнах рядом с ним, или вытащен на берег. Бойцы стояли у третьего, что-то рассматривая. И я понял, что не «что-то», а «кого-то».

Галя лежала на брёвнах, и руки её они не смогли расцепить даже вдвоём. Вряд ли сил не хватило, скорее всего просто боялись поломать героическую девушку. О том, как она спасла всех на плоту, она и два мертвеца, они, судя по тому, как косились на меня, уже знали.

— Нож дай, — протянул я руку к Лёхе. Он вложил в ладонь рукоятку.

Зайдя в воду, нащупал в холодной прибрежной мути, которую почему-то не уносило течением, руки Гали. Ледяные пальцы стискивали твёрдую резину так, как не каждые тиски смогли бы. Осторожно разрезал камеру и крепления-вязки, вытянул из-под брёвен. Срезал лишнее. Нож то увязал, то норовил скользнуть к белым до синевы пальчикам, смотревшимся сосульками, но я не для того тридцать лет оперировал, чтоб меня не слушались ножи.

— Поднимаем, понесли, — скомандовал бойцам.

Галю с двумя чёрными лоскутами, зажатыми в кулаках, они несли бережно, явно опасаясь. Вряд ли у каждого из этих молодых парней было много опыта общения с женским телом. На берегу встречала Оксана — в одной руке чья-то шинель, в другой — кружка, судя по запаху, со спиртом. Военная медицина во всей красе. Внутрь и растереть, всё, как у классика.

— Руки, доктор!.. — дрожащим голосом, стуча зубами, еле выговорила Галя.

— Руки — это хорошо, мил моя, руки — это очень хорошо! Без рук погано, а с руками — милое дело, — зажурчал голос военфельдшера, какого я от неё не то, что не слышал никогда, а даже и представить себе не мог. Ни углов, ни «за ногу». Говорила она, как ласковая мама. — Сейчас, мил моя, сейчас. На-ка, глотни спиртику-то. Сразу полегчает, да потеплее станет.

Звук, с каким стучали о кружку зубы Гали, облегчения не вызывал. И то, что выпила она два-три глотка, или сколько там было, как воду — тоже. Как и то, что пальцы не разгибались по-прежнему, хоть Оксана и разминала их осторожно, по одному, и пробовала отогреть дыханием. Согнутые у груди руки, сжатые, скрюченные пальцы напомнили мне классическую «позу боксёра», в какой, случалось, находили сгоревшие трупы. Эти образы заставили разозлиться на себя самого — нашёл, с чем сравнивать!

— Дай булавку, пожалуйста, — протянул я ладонь Оксане, которая то и дело поднимала на меня глаза. И взгляд у неё был, кажется, жалобным. — Где Загорский?

— Криз. Без сознания, — отозвалась она, поднимая руки. Хотела было отцепить ту, что скрепляла обрывки её кофты на самом выдающемся месте, но, видимо, подумала, и опустила пальцы ниже.

— Нитроглицерин успела? — я смотрел на согнутые в локтях тонкие руки Гали, вспоминая расположение мышц сгибателей-разгибателей.

— Успела, — кивнула Оксана, отцепив-таки. Между разошедшимися краями я мельком увидел случайно край белой груди, впадину пупка и шов ниже. Кесарево? Что-то абдоминальное? Какая разница?

Взяв протянутую раскрытую булавку, я осторожно кольнул сперва оба бицепса, а после — сгибатели кисти под локтевыми сгибами, изнутри. И Галя, вытерпевшая уколы без звука, ахнула, когда проклятые лоскуты резины выпали наконец из разжавшихся пальцев. И бросилась обнимать Оксану, стоявшую ближе.

— Катя, Маруся! Помогите растереть! — я поднялся и отошёл выше по берегу.

Пётр Семёнович лежал бледный, тяжело дыша. Этот румянец, в синеву, как и бледно-синие губы, не нравился мне совершенно. Но, как часто бывает, действительности на моё к ней отношение было наплевать.

Опустившись, я нащупал у него на запястье, на внешней стороне полулунной кости, точку, о существовании которой узнал на каких-то курсах мануальной терапии. И с большим удивлением обнаружил, что она и вправду работала. Частота пульса снижалась, наполненность росла, дыхание выравнивалось. Даже от переутомления помогало: нажимаешь ногтем, сильно, почти до боли, и делаешь вращательные движения — тридцать в одну сторону, тридцать в другую. То ли самовнушение, то ли надежда, то ли медитативность процедуры — но что-то работало. А, может, тысячелетний опыт китайцев. Но это вряд ли, конечно. Скорее, самовнушение. Загорский, на щеках которого пропадала синева, снова вскинул брови, собрав высокий лоб в гармошку.

— Товарищ военврач третьего ранга, разрешите получить замечания? — спросил я на полном серьёзе.