Товарищ военврач - Олег Дмитриев

— Четыреста сорок девятый ГСП, сержант медслужбы Николин, Иван, — протянул я руку. В который раз радуясь, что она больше не дрожит.

— Разведка восемьдесят первого кавполка, старшина Краско, Мирон, — пожал он мою ладонь. Приземистый, крепкий, на голову ниже меня, с фигурой борца-вольника и ногами, которые принадлежность к кавалерии подтверждали полностью. Коня ему только и не хватало.

— Далеко медсанбат, товарищ старшина? — я начал с главного. Для меня, и ещё для десятка человек, занимавших горизонтальные положения.

— Часов за пять доставим. Кого беречь? — военная прямота иногда такая прямая…

— Всех беречь, мы их от Перегоновки сюда не для того тянули, чтоб у самого порога обронить, — буркнул я, но взял себя в руки. — Майора с капитаном первыми, аллюр три креста.

Воспоминания о том, что так обозначали самые спешные донесения ещё при царях, всплыли неожиданно, но, как оказалось, своевременно — старшина расплылся, будто младшего брата повстречал:

— О! Казак? Уважаю! Сразу к делу, без трепотни. Хлопцы, ко мне! Кого товарищ военврач укажет — хватать и в санбат намётом!

— И нам бы транспорт для остальных наладить, товарищ старшина. Плащ-палаток там, шинелок каких, если есть? Носилок с десяток сконстролим быстро, да пойдём. Им по земле волочиться никак нельзя, и так с этой стороны от неё не пойми на чём держатся, — нахмурился я, услышав очередной стон.

— Всё будет, братцы, всё сладим!

Он убежал к лесу, увлекая за собой и Гаврилу с нашими бойцами, и оставшихся своих. Четверо переминались рядом.

— Все пять часов — лесом? — уточнил я.

— Та ни, товарищ сержант! — отозвался невысокий худощавый парень с одним треугольничком на петлицах. — Ось рэчка, а тамочки мосток, тудой за три годины дойде… Шо?

Он смотрел на меня с удивлением. Я бы и сам, наверное, смотрел так же на его месте, если бы вырвавшийся из вражьего окружения боец дёрнулся и отшагнул назад от своего, советского, как от врага. И я, клянусь, не придумал бы, как объяснить ему то, что творилось в моей голове. Почему, с какого времени эта напевная речь стала восприниматься хуже немецкой и английской? Как вышло так, что жившие бок о бок люди перестали жениться и ездить в гости, возненавидели друг друга и стали убивать? Почему над этой землёй снова стали рваться немецкие и американские снаряды?

— Ничего, браток, ничего. Контузило малость, бывает, — прикрыл я глаза и покачал головой, будто снова выгоняя из неё начавший было подниматься звон.

И снова вздрогнул, поняв, как только что назвал его. Браток. Несмотря на то, что в прошлый раз после слов на этом языке мне прилетела очередь в грудь и голову.

Но в этот раз такого не было. Красноармейцы, получив приказ старшего по званию, внимательно и чётко выполняли мои указания, запоминали порядок действий при погрузке и выгрузке тяжелораненых на транспорте. Я понял, что лесами нужно пройти часа три вдоль извилистой речки с красивым названием Старая Орель, до деревеньки Плавещина, там пересечь реку по мосту. У разведки эскадрона там остался хвостатый транспорт, были и телеги. О том, что вести «тяжёлых» вскачь нельзя, я повторил трижды. Иди я с ними сам — не повторял бы, а тут лучше было сказать лишний раз, чтоб в запале доставки раненых горячие казаки не добили их тряской. Парни, старшему из которых хорошо если исполнилось двадцать пять, сосредоточенно кивали. Они уже пронаблюдали, как я перевязал рану и заменил дренаж, и стали гораздо менее общительным, но более собранными. Человек, быстро и чётко разбирающийся с такими страшными и на вид, и на деле, ранами, явно знает, что говорит, его надо слушать внимательно, и они это сразу поняли.

Когда двое носилок ушли под тень деревьев, разобрался с остальными.

Из лесочка доносился мирный перестук пехотных лопаток и перешучивания. На родном языке. Господи, как же этого не хватало столько времени, когда лес со всех сторон в любую минуту мог разразиться очередями из пулемётов и залпами из карабинов. Как и любая деревня на той стороне.

Оксана, державшаяся рядом, негромко рассказывала о том, что Мирона знает ещё с Финской, что когда всё началось, все они служили в разных местах, но в страшном вареве Уманского котла всё перемешалось. Лида, откомандированная к её пятьдесят восьмой дивизии, задержалась с отправкой на передовую, и новости о том, что восемьдесят первый эскадрон уничтожен, узнала при штабе. Еле откачали. Она уже знала, что носит ребёнка, и их с военфельдшером Смирновой отправили в тыл, но по пути колонна попала под бомбёжку, там Лида снова выжила чудом. Потом их захватили части гитлеровцев. Фронт на этом участке был похож не то на слоёный пирог, не то на картинку из калейдоскопа — наши, враги, всё перемешано, на протяжение километра можно было встретить и тех, и других, и не раз. Спасение двух женщин в немецком тылу было очередным из череды чудес, в которые повидавшая жизнь и войну Оксана верить отказывалась. Чтоб не сглазить. И теперь так же, неверяще, смотрела на не отпускавших друг друга Колю и Лиду. Со слезами на глазах. Но руки её действовали чётко, как и мои.

Я определил очерёдность движения и носилок, и пеших мирных. Шестов нарубили с запасом, шесть носилок сладили быстро. Восемь раненых минус Привалов и Горбатюк, минус лейтенант и Митрофаныч, плюс Пал Палыч — итого пять, шестым — Загорский, которому я даже двигаться запретил. Проверить то, насколько обширный инфаркт он, скорее всего, перенёс, мне было негде и нечем, поэтому исходил я из сухой теории: умереть товарищ военврач третьего ранга мог в любую секунду. Как, в принципе, и я сам. Но мне было некогда. Я ещё не вывел этих людей к своим, не обеспечил каждому раненому оказание квалифицированной помощи, не проверил результатов.

До мостика добрались без проблем. Мирон и Гаврила переговаривались негромко, бойцы шагали в основном молча, иногда отвечая с улыбками на вопросы медсестричек, что подходили к раненым с водой или лекарством, на ходу. Лида не отходила от Коли, который шёл первым с носилками, на которых лежала Света Горелик. И улыбалась, глядя на светившихся счастьем молодожёнов. На медовый месяц которых выпала война.

Деревенские высыпали встречать все, кажется, до единого. С тревогой глядя на измотанных девушек и ребятишек с того берега Днепра, которых увели от смерти бойцы Красной Армии. С надеждой смотрели на самих бойцов, усталых, но уверенных. И с сочувствием — на раненых. И каждый нёс кто воды, кто ковшик ушицы, кто ковригу хлеба.