Товарищ военврач - Олег Дмитриев

— У меня ж не сердце, — окончательно растерявшись, промямлил боец.

— А в организме у красноармейца всё связано! Если сердечко затрясётся в атаке — можно запросто и кальсоны замарать, — поучительным тоном ответил я, заметив краем глаза, как улыбается Василий Иванович. Он и продолжил, с профессорской интонацией:

— Доктор Николин совершенно прав! В медицине, как и в организме человека, связано абсолютно всё! А «щадящий стол» обеспечивает щадящий стул! Вам, батенька, и вашим раненым товарищам это сейчас гораздо важнее, чем набить брюхо сухарями, а потом страдать метеоризмом!

Последнего слова, как и всей шутки, Жариков, кажется, не понял, но улёгся обратно на подушки вполне умиротворённым. Когда тебе два умных человека, два доктора, в один голос дают рекомендации — с ними сложно спорить. Даже если рекомендации эти сугубо шуточные

В коридоре Петров не удержался и хмыкнул:

— Нам в институте почти так же говорили. Лучшие лекарства — голод, холод и покой, и все проблемы в том, что больные то и дело норовят покушать от пуза, укутаться потеплее и сбежать от злого доктора и от его уколов.

— Вот и нас так учили, — поддержал я. — Ножом и вилкой роем мы могилу себе. А те, кто приборами не пользуется и ест ложками — те копают себе могилу со скоростью экскаватора.

— Ловко! Надо запомнить, — рассмеялся военврач второго ранга и повёл меня дальше, приобняв за плечо.

Мы прошли мимо передвижного рентгенкабинета на базе какого-то грузовика, выглядевшего так, будто на нём не то, что Николай Второй, а ещё его прадед, Николай Первый катался. Осмотрели коротко припасы, которыми Петров явно гордился. Ясно, что по всех складам не ходили, но в один заглянули, где он поведал и о том, что хранилось в остальных, а заодно затребовал у сестры-хозяйки журнал. Вроде как для внеплановой проверки, но мне показалось, что скорее просто похвастаться. Ну, или гордо продемонстрировать, как велась у него служба. А велась она просто на загляденье. Мне бы хоть половину, хоть треть бы, хоть четверть таких закромов в Перегоновке. И народу хотя бы две бригады. И миномётов чтоб не было. Я бы тогда гораздо меньше народу под яблони с крыльца отправил.

— Там хуже было с медикаментами? — видимо, это было слишком заметно написано на моём лице, так, что даже заливавшийся соловьём Петров осёкся.

— Мягко сказано, Василий Иванович, — вздохнул я. — Раненые с досками вместо шин и с ножницами в спинах не от хорошей жизни ехали. Ну, главное, что добрались…

— Это точно. Я, Иван Николаевич, не первую войну вижу. Но, как и вы, никак не могу перестать думать о том, чего уже невозможно изменить. Это крест наш, врачебный… хоть и не следует так ни говорить, ни думать, — покосился он на меня.

— Вы правы, Василий Иванович, — я кивнул. Сержант-санинструктор, молодой парень, понимавший его, как никто. Потому что имел больше лет работы, чем было прожитых у этого молодого Вани Николина из Минска. — Говорят, у каждого врача есть своё кладбище. У военврачей они огромные. Мы можем забыть и часто забываем лица и фамилии тех, кто встал в строй, вернулся к жизни и труду. Но вот тех, кого вернуть не смогли, забыть никак не выходит… Это профессор наш так говорил.

Ввернуть последнюю фразу помогло ошарашенное выражение на лице военврача второго ранга, который подобных высказываний от вчерашнего студента ожидал вряд ли. Война, конечно, быстро учит, но всему же есть предел. Следить надо за словами, разболтался я что-то.

— А кто, вы говорите, вам преподавал? — помолчав, уточнил Петров.

— Профессор Шапиро…

— Как же, как же, помню! Читал его «Клинику эпифизеонекрозов и апофизитов», в тридцать пятом, кажется, опубликована была работа. Потрясающей мудрости человек Моисей Натанович, — он старательно смотрел мимо меня.

— Наумович, — поправил я, будто бы автоматически, как студент, который имел несчастье перепутать отчество профессора.

— Точно-точно, Наумович, конечно! Пойдёмте, коллега, дальше, я хотел посмотреть с вами снимки той радистки, Горелик. Как вам пришло в голову так использовать спицы?..

Мы пошли в ординаторскую, говоря сугубо о работе. Прекрасно понимая, и он, и я, о том, что верить первому встречному, особенно если встречный тот вышел из фашистского окружения, недопустимо. Военное время, военные правила, бдительность и зоркость, которые воспитывала партия в своих сынах и дочерях — всё это требовало проверять любого.

Мы бы наверняка и до ночи просидели с Петровым, «зацепившись языками», но спасла в очередной раз Оксана. Ввалившись в дверь одновременно со стуком, она выпалила:

— Разрешите обратиться, товарищ военврач второго ранга!

Тот снова ничего лучше не нашёл, как удивлённо кивнуть.

— Товарищ сержант! Если вы по причине бескормицы падёте и не сможете выполнять врачебный долг, мы, как велит нам революционная сознательность, вас воскресим и расстреляем за вредительство! Как не стыдно пропускать приём пищи? Вы какой пример подаёте красноармейцам⁈

Остановить её можно было, только поддавшись — бывают такие женщины, которым кони уступают дорогу, а избы заранее, до первого требования, предъявляли огнетушители.

— Ступайте, коллега, Оксана Павловна права! Мы непременно продолжим нашу беседу, — со смехом проводил меня Василий Иванович.

В тени садов, под ветвями было так спокойно и мирно, что и словами не передать. Рядом в траве копошились под присмотром матерей и старших сестёр малыши из мёртвой Перегоновки. Сидели, привалившись спинами к стволам деревьев бойцы, смотревшие на них с такими светлыми и умиротворёнными лицами, что дыхание перехватывало. Ради этого нужно было вынеси весь этот смертельно опасный переход, весь этот ад, взрывы, стрельбу, контузию, череду смертей, казавшуюся бесконечной. Но только казавшуюся.

Я гнал от себя любую мысль о том, что это счастье, этот покой очень зыбки. Одна чёрная стая с крестами на крыльях, один бой здесь, под яблонями и грушами — и всё. Но сейчас, в этот конкретный, краткий, и от этого невозможно драгоценный миг, все были счастливы. И это было непередаваемо хорошо.

Зина Плетнёва, женщина гренадёрских статей и иерихонского голоса, царица полевых кухонь, наделяла каждого миской супа и приличным ломтём хлеба. Первыми, конечно, пропустили детей и женщин. В памяти дёрнулось что-то о том, что все эти старорежимные эпитеты, вроде цариц, графинь и прочих буржуйских гражданок, могут здорово выйти боком при беседе с неведомым пока особистом. Здесь, кажется, в ходу были слова краткие, резкие, как выстрел революционного чекиста, или целый залп: главпродснаб, зав общепит…

По моему мнению, аромат от котлов шёл сумасшедший. Хотя, может, это просто с голодухи и на нервной почве казалось. И какая