Товарищ военврач - Олег Дмитриев

осталось бы место для хоровода. Толя, санитар, веснушки на бледном лице которого выделялись очень заметно, помахал сцепленными в замок ладонями. Катя, Галя и Маруся выглядели встревоженными. Как и деревенские, которых в три приёма увели следом.

— Ты раньше сроку-то не робей, сержант, — хлопнул мне по плечу Мирон. — Наумыч, старший у них, мужик суровый, конечно, но справедливый. Ты, главное, всё как есть говори. Его один хрен не обманешь. Он тут таких ловил, что ахнуть — по всему фронту байки ходят. А мы это здесь своими глазами видели.

— Спасибо. Мне таить-то и нечего, — пожал я плечами, удивляясь про себя и этому разговору со здешним разведчиком, и всей ситуации, когда меня оставили одного, последним. Промариновать? Или на сладкое? Или и то, и другое? И о чём предупреждает Краско, если не запугивает?

— Ты, говорят, в санбате нужнее. Слышал, как Петров тебя нахваливал доберману. Это ж, говорит, догадаться надо было, чтоб ножницы Гувера так разместить, чтоб изгиб кости повторить! А чего, взаправду в живого майора ножницы зашил? — он выглядел искренне заинтересованным. Но я помнил, как стал похож на немца Горбатюк, и как вели себя его парни. Эти ребята из разведки могли выглядеть так, как требовалось и тогда, когда требовалось.

— Доберману? — усмехнулся я. Поняв, что попал, похоже, с определением.

— Ну, Губерману. Кобель тот ещё, вот так и зовут, — отмахнулся Краско.

— И ножницы Купера, а не Гувера. Да чего было под рукой, то и схватил. Товарищ майор собой от разрыва девчушку прикрыл, ту, что с куклой тряпочной сидела. Осколок ему из одной кости сделал восемь или девять, и все с острыми краями. Не так повернулся, не так вздохнул — о свои же кости лёгкое или жилу какую порезал да и помер. А героям помирать никак нельзя, — вздохнул я, объясняя максимально понятно.

— Нельзя, точно… Но иногда приходится, — хмуро кивнул Мирон, помолчав. — Вставай, что ли. Идут вон за тобой.

Я не слышал ни звука, но спорить не стал. Поднялся и оправил гимнастёрку, застегнул верхнюю пуговицу, и к приходу двух лейтенантов был уже совершенно готов. Как и к чему угодно, в принципе. Даже к тому, что у того, что шёл последним, теперь не просто была расстёгнута кобура, а лежал в ладони чёрный пистолет конструкции товарища Токарева.

Пунктом назначения оказалась обычная хата в два окна на улицу. Только рядом с ней — какой-то не то грузовик, не то автобус или вообще хлебный фургон, по самые борта вкопанный в землю или загнанный на специально заглублённую позицию. От него к высоким тополям тянулись какие-то провода. Приглядевшись, заметил в листве отблески антенных мачт. Радиоузел, наверное? В другую сторону провода уходили к хилого вида сарайке, откуда приглушённо доносилось: «Волга, Волга, ответь Днепру!». У сарайки, фургона и у самой хаты стояли красноармейцы с винтовками. По двое. Из низкой двери, едва не своротив фуражку, а то и всю притолоку, выскочил какой-то незнакомый капитан. На нас, вытянувшихся по Уставу, не взглянул, пробормотав только что-то, касающееся нюансов здешней архитектуры, к которым он явно относился без одобрения, потирая шишку на макушке. Вскочил на стоявший у плетня мотоцикл, отмахнулся от рядового, который, как оказалось, сторожил транспорт, и упылил в ночь. Суета была напряжённая, но какая-то привычная, деловитая, как в улье или муравейнике, где каждый точно знал, где обязан находиться и чем там должен заниматься.

Наученный горьким и болезненным опытом незнакомого капитана, я пригнулся, входя в тёмные сени. И сощурился, выходя в комнатёнку, вполне ярко освещённую изнутри. Странно, в деревне ни лучика лишнего не было после захода Солнца. А, точно, светомаскировка же! На чёрной земле ночью любой источник света — как крест целеуказателя для бомбардировщиков.

— Здравствуйте, Иван Николаевич. Меня зовут Зинченко Борис Наумович, — спокойным тоном представился, не вставая, мужчина лет пятидесяти, со строгим худощавым лицом и таким взглядом, что захотелось сразу во всём признаться. Хоть мне и не в чем было.

— Здравия желаю, товарищ майор государственной безопасности! — звание по знакам различия и сообразную этому званию стойку перед новым собеседником подсказала новая память. Тон, каким я заговорил — уже моя прежняя. Перед этим не было смысла играть ни в туповатого сержанта, ни в перепуганного контуженного санинструктора. Как говорили ребята-штурмовики про военных контрразведчиков там: «С такими играют только в прятки. Только дураки. Только очень недолго.».

— Присаживайтесь, сержант. Только передайте документы и личные вещи лейтенанту, — попросил майор. Но казалось, что просить он отвык ещё давным-давно, до армии. И даже до школы, пожалуй.

Я дошёл до сидевшего в углу третьего по счёту лейтенанта и передал ему всё немногое, что у меня было. Он кивнул, не глядя, и принялся записывать что-то в большую прошнурованную тетрадь в картонной обложке. А мне показалось, что дверь, в которую меня «проводили» лейтенанты, скрипнула так, будто её на засов закрыли. И что шторка-занавеска за печкой колыхнулась. Сквозняк? При светомаскировке-то?

— Курите? — он протянул мне пачку папирос. «Гвардейские», не «Казбек» и уж тем более не «Герцеговина».

— Спасибо, не курю, Борис Наумович, — покачал головой я.

— Здоровье бережёте? — он достал одну и принялся разминать в пальцах.

— Да вот как-то не приохотился, — пожал я плечами. — В госпитальной клинике в Минске многие смолили. Шутили ещё, мол, некурящие продолжают работать! Я и работал. Мне правда всегда больше нравилось учиться и работать.

— Как товарищ Ленин учил? — прищурился он, привычно выискивая, наверное, подвох в моих словах.

— И он, и родители, и наставники, — согласился я. Точно зная, что подвоха там никакого не было.

— А отец ваш… — начал он, поднимая листок со стола и вглядываясь в него. В совершенно чистый, если глаза мне не врали.

— Николай Ильич Николин, профессор Белорусского государственного. Осужден в тысяча девятьсот тридцать седьмом. Реабилитирован в тысяча девятьсот тридцать девятом. Посмертно, — привычно, не раз отрепетировано за недолгую Ванину жизнь, ответил я.

— А на кафедру вас рекомендовал… — он перевернул лист обратной стороной. Точно, белый, ни буковки. Что имел в виду этот волкодав? «Ты для нас — чистый лист, но мы заполним, как полагается»?

— Клумов Евгений Владимирович, заведующий хирургическим и гинекологическим отделениями Первой Советской больницы города Минска, — мой тон не менялся.

Только вот в носу вдруг зачесалось, и я чихнул, прикрыв лицо руками.

— Гезундхайт! — пожелал здоровья, почему-то на немецком, кто-то, кого в хате совершенно точно только что не было. От той самой занавески за печкой.

Я вздрогнул. А потом упал с лавки и оказался на полу. Но не сам, а при деятельной