Товарищ военврач - Олег Дмитриев

решил притаить передачу от капитана? — Имею передать пакет, вручённый мне капитаном Горбатюком, Степаном Марковичем, на берегу Днепра. За беседой совсем позабыл про него, прошу извинить.

Достав из-за пазухи свёрток, вручил майору — он был ближе и руки тянул со всем революционным нетерпением.

— Читал сам? — коротко спросил он, ломая красно-коричневые наплывы, проверяя при этом шнурки и бумагу.

— Нет, он же заклеенный. И товарищ капитан не смог сказать, кому адресовано. Я как-то по глазам его понял, что сам догадаюсь, кому вручить. Вот и догадался, — развёл руками я.

— По глазам? — быстро переспросил Сергей Саввич, глянув на меня остро.

— Ну да. Говорить-то Степану Марковичу нечем было. Не факт, что и дальше получится. Ну, хоть раздышал его, — нахмурился я.

— Раздышал? — уточнил полковник.

— Ну, восстановил дыхание после ранения, — да, со словами, которые вряд ли использовались в этом времени, определённо следовало заканчивать. — Медицинский термин.

— Ну-ну, — повезло, что внимание их обоих было приковано к содержимому пакета. Хотя, зная об их специфике, ничего ровным счётом это не значило и ничуть не мешало вернуться к обсуждению моих «медицинских» терминов в любое время.

В пакете Степана Марковича обнаружилась ученическая тетрадь, сложенная вдвое, исписанная простым карандашом, ровным, убористым почерком — ни слов, ни содержания я не рассмотрел, только сами строчки. Наверное, описание нашего маршрута или чего-то вроде того. Были там медали и ордена Привалова, которые он забрал у Загорского после того, как майора определили в палату. И истрёпанные и опалённые лоскуты красной материи. Увидев и расправив которые, товарищи из государственной безопасности переглянулись и одинаково расправили плечи. И глаза их заблестели тоже одинаково.

— За спасение Боевого Знамени… — начал было Зинченко.

— Знамя спас капитан Горбатюк, — влез было я, как обычно, некстати.

— Не важно, кто спас, сержант, — оборвал меня Сергей Саввич. — Знамя дивизии, полегшей в боях с врагом почти полностью, противнику не досталось. Значит, подразделение продолжит выполнять свой воинский долг, уничтожая фашистскую сволочь. Значит, все те, кто положил свои жизни, останутся героями, а не жертвами. Это важно, Иван Николаевич, это очень важно…

С этим спорить не было ни желания, ни смысла.

— За спасение Боевого Знамени сто девяносто второй горно-стрелковой дивизии к государственным наградам будут представлены все, кто принял участие в подвиге. Сведения об этом капитан Горбатюк изложил в записях, которые будут изучены пристально и внимательно. Хотя я склонен верить Степану, — помолчав, завершил полковник. А майор кивнул.

Варяг из Ленинграда оказался невысоким блондином за сорок, немногословным и довольно медлительным, что для прибалта, наверное, было вполне характерно. Но разительно менялся у стола, становясь резким и даже порывистым. Хоть и по-прежнему необщительным. Но до того, как встать к нему в ассистенты, мне пришлось выдержать получасовой разговор с особистами, а после — ещё один, с военврачом второго ранга Петровым и его коллегой-доберманом. То есть, конечно же, Губерманом.

— Василий Иванович, это недопустимо! Как можно ставить к столу нагавне с вами этого… этого… — что-то, вероятно, генетическое чутьё, подсказывало Ивану Израилевичу остерегаться излишне резких эпитетов в мой адрес. Но мне хватило и его картавого «нагавне».

— Стыдитесь, коллега! — с киношной интонацией прервал его Петров. — Доктор Николин показал себя великолепным специалистом, профессионалом! Его работа с лопаткой майора Привалова достойна того, чтобы войти в учебники по военно-полевой хирургии!

— Но то — на пегедовой, а тут опегационная! Известнейший вгач пгибыл из Ленинггада! — не унимался чернявый прилизанный Губерман.

— Отставить! — это слово военврач рявкнул вполне по-белогвардейски, утомившийся, видимо, нашей перепалкой «в одну калитку», когда я молчал, а Иван Израилевич картаво подтявкивал. — Ассистировать доктору Данайтису будем мы с сержантом!

То, с каким видом отошёл доберман, наводило на определённые мысли о злопамятных и амбициозных карьеристах, которым отметка о работе со светилом была нужна для выхода на новый уровень, получение нового звания. Но мне было всё равно. Три операции с ленинградцем были важны для меня по другим причинам. К карьере и амбициям отношения не имевшим. Потому что на столах должны были лежать поочерёдно Пал Палыч Сироткин, Степан Маркович Горбатюк и Павел Иванович Привалов.

— Зажим, — голос прибалта у стола терял привычную протяжность почти полностью.

Катя дёрнулась и… ошиблась. Дважды. Во-первых, зажим был не тот. А во-вторых, он упал прямо в рану, вместо того, чтобы лечь в руку хирурга. Ну, почти.

Я поймал его над самым операционным полем, почти вынув из раны, и выронил за спину, подальше, чтоб не под ноги.

— Катя, отойди от стола. Дальше я сам, — голос мой был очень похож на ленинградца, такой же сухой и собранный. Как всегда под лампами, над раненым.

Она едва не отпрыгнула. Под маской не было видно наверняка, но мне показалось, что я вижу, как пляшут её губы, а глаза наливаются слезами.

— Отдохни, сядь. Лучше выйди, подготовься к следующей операции, — тем же тоном велел я, подавая Владиславу Осиповичу нужный зажим. Который тот принял без единого звука или взгляда, потому что был в ране и на окружающие события предпочёл не отвлекаться. Вполне профессионально. Даже чересчур.

Белова выбежала из операционной, но первый всхлип я услышал тогда, когда дверь уже почти закрылась за ней.

Следить за работой мастера — всегда удовольствие, вне зависимости от того, футболист он, боксёр, гончар, кузнец или хирург. Так было и сейчас. Чёткие, выверенные движение, уверенная работа с инструментом, полный контроль ситуации — мастерство приезжего военврача первого ранга, звания, равного полковничьему, вызывало восхищение. И странные чувства, которые я списывал на разницу времён.

Он держал скальпель «смычковым» хватом, силовым, рассчитанным на более агрессивные движения. Привычный мне «писчий» хват обеспечивал большую точность, как меня учили, но Данайтис показывал высочайший класс и так.

Кровь и воздух из плевральной полости через трубку вытянул большим шприцем Жане, отметив, недовольно хмыкнув, что кровь в последнем шприце оказалась ярче, светлее. Значит, где-то продолжало кровить.

— Иду на торактомию, — сообщил он, вынимая дренаж.

Я вложил ему в руку чистый скальпель, ещё раз отметив хват, музыкальный, «смычковый». И излишне протяжённый на мой взгляд разрез между пятым и шестым рёбрами. Подсушивал рану, глядя за профессором в оба глаза, сам Петров. Я подал ранорасширитель.

— Чистим, — скомандовал Данайтис.

Мы с Василием Ивановичем в четыре руки, ну, точнее, в три, удалили сгустки крови и нашли повреждённый сосуд.

— Лигируем! — чуть громче велел военврач первого ранга.

Моя рука была ближе, Петров подал мне кетгут, и я наложил лигатуру, быстро, чётко, «одной левой», как учили.

— Неплохо, сержант, — кивнул профессор, и в голосе его снова появились протяжные прибалтийские нотки. —