Товарищ военврач - Олег Дмитриев

И отошёл от стола, размываясь. А мы с товарищем военврачом второго ранга завершили начатую им операцию, ушив полость.

— Зачем? — удивился он, когда я установил дренаж.

— Если продолжит кровить или подсасывать воздух — лёгкое снова спадётся, Василий Иванович, — объяснил я очевидное мне, не отрываясь от работы. — Внутри скопится экссудат, разовьётся гнойное воспаление.

— Резонно, коллега, резонно, — заинтересованно кивая, он подал диковинную хреновину, которую я тоже видел только в музеях при кафедрах. Аппарат Боброва, банка с двумя трубками, был похож на флакон одеколона, каким брызгали в парикмахерских моего раннего детства: бутыль, распылитель и шланг с резиновой «грушей». Который, впрочем, Петров легко отсоединил, превратив конструкцию в дренаж по Бюлау, только сделанный не «на коленке», как в Перегоновке, а «на весу».

— Спасибо, товарищ военврач второго ранга, — кивнул я.

— Оставьте, Иван Николаевич. Одно дело делаем. А ловко это у вас — ленинградским шовным, одной рукой… Долго тренировались?

Вопрос был не просто с подвохом — он весь сплошь им и был. Хотя вряд ли увлечённый доктор Петров задумывался об этом, ему и впрямь было просто интересно.

— Не очень, Василий Иванович, — улыбнулся я. Зная, что врачи, стоящие у одного стола, мимику друг друга «читают» почти так же уверенно, как без масок на лицах. — Лет пять института, с перерывами. Мы как-то с парнями на ящик «Советского» поспорили, кто быстрее и больше сосудов перевяжет. На макаронах проверяли. Я выиграл, потому что двумя руками в два раза быстрее получается.

— Ого! Покажете? Не то, чтоб я очень любил шампанское, но… — усмехнулся и он. Как иногда бывало, когда работа за столом подходила к концу, к правильному, нужному, ожидаемому завершению, врачи могли и пошутить.

— Разумеется! Только тренировался я на обычных суровых нитках, наверное, поэтому и с ленинградским шовным не сплоховал, — ответил я.

Вторым был Горбатюк. До того, как подойти к нему, старшие товарищи и Иван-доберман, ходивший за ними хвостом, отправились на перекур, а я пошёл искать Катю. И нашёл в сестринской, где Галя и Маруся обнимали её, рыдавшую, за плечи.

— Ну это никуда не годится, младший сержант Белова! — не придумал я ничего лучше суровой армейской прозы. Но не учёл аудиторию.

Катя зарыдала ещё отчаянней, а девчата загомонили, едва не грудью встав на её защиту.

— Тихо! — рявкнул я. От неожиданности. — По одному! Тьфу, по одной, то есть. Что за ерунда тут у вас?

Но ерунда оказалась не ерундой.

Иван Израилевич, большой специалист по женской части, как и предупреждал Краско, имел беседу с медицинской сестрой, недавно выбравшейся из окружения. И, видимо, рассчитывал воспользоваться сниженной бдительностью, ослабленным рациональным и критическим мышлением и прочими симптомами посттравматического стрессового расстройства. Но вместо этого получил по морде.

Хлыщ, подслушавший где-то, как сёстры перешёптывались о том, как Катя поцелуем накрыла губы раненого, чтобы не дать его стону демаскировать в густом тумане наши плоты, решил, что Белова была из тех, кто снимал стресс подручными средствами, при помощи подворачивавшихся под горячую руку мужиков. И крайне оскорбился, когда худенькая русоволосая сероглазая девчушка влепила ему звонкую пощёчину. А невесть откуда взявшаяся рядом военфельдшер, которую половина медсанбата видела в разорванной почти надвое кофте, поддёрнув юбку, отвесила Губерману пинка, как раз по тому, что он планировал подкатить к Кате. Скулящий доберман удалился, хлебнувши очень даже солоно, но не того, чего собирался.

— Прости, что накричал, Катюша, — негромко сказал я. Рыдания сразу стали тише — когда громко плачешь, не слышно, что тебе говорят старшие по званию. А ещё тихий голос иногда привлекает больше внимания, чем крик. А мне именно этого и надо было. — Если Иван… Израилевич снова обратится с просьбой, адресуй его ко мне. Я помогу ему понять всё правильно. Оксана Павловна не туда стучала.

Девчата хихикнули, все трое, не заметив того, как я чудом удержал слово «сука», так и рвавшееся между именем и отчеством добермана. Хотя какой он доберман? Так, полупинчер…

— А пока — глубоко подышать, умыться и проверить готовность к операции. Следующим будет Степан Маркович, ошибаться нельзя. Не подведёшь?

— Не подведу, товарищ сержант! — шмыгнув и утерев глаза, кивнула она. — Спасибо, Иван Николаевич!

— Не за что. Не бери в голову всяких… доберманов, — не удержался я, уже выходя из сестринской. И дружный хохот мне в спину давал понять, что морально-волевые у младшего медперсонала стали выправляться в нужную сторону.

— Кто интубировал? — уточнил Данайтис, пока Петров заканчивал новокаиновую блокаду.

— Я, товарищ военврач первого ранга, — отозвался сразу, хоть и думал о другом. О том, что в прошлый раз проскочило как-то мимо.

Ленинградский доктор не стал «мыться» раствором Спасокукоцкого-Кочергина, в двух тазиках, где в первом полупроцентный, а во втором — пятипроцентный раствор нашатыря, а потребовал обычного спирту. И руки после обработки поднял вверх, наблюдая за тем, как спирт стекал к локтям вниз. Я тоже делал так же, а вот Петров и Губерман держали ладони пальцами вниз.

— Грубовато, но эффективно, хорошо, — кивнул Владислав Осипович. — Скальпель!

Я смотрел за его руками, думая о разном, успевая ассистировать. Но что-то в одновременно лёгких, но чётких и резких движениях профессора продолжало настораживать. Не то слишком уж широкие разрезы, не то странный подход к сохранению тканей. Нас логично учили, что чем меньше шов, тем быстрее заживает. И что вторым по важности, после сохранения пациенту жизни, было сохранение функций поражённого органа. То, как Данайтис иссекал и отбрасывал в эмалированный тазик, напоминавший по форме человеческую почку, осколки хрящей гортани, оставляло крайне мало шансов на то, что Горбатюк будет говорить вообще, не говоря уж о том, чтоб сохранить свой ливановский хрипловатый бас-баритон.

— Делаем трахеостому, коллеги, — сообщил профессор очевидное. И я понял, что капитан разведки имел все шансы потерять не только голос, но и способность дышать иначе, чем через дырку в горле. Но лезть под руку ленинградскому светилу, только что выкусившему костными кусачками последние два участка повреждённых хрящей, не стал.

Узловые швы на шее Горбатюка смотрелись неприятно. Тканей было удалено много, горло смотрелось будто пережёванным. От раны гортани тянулся марлевый «хвост», выполнявший функцию дренажа. Сверху наложили асептическую повязку. Радовало то, что обработанное мной поле для разреза начиналось буквально на полпальца ниже голосовых связок, и их, возможно, ещё удастся сохранить. Тогда у Степана Марковича останется возможность разговаривать, пусть и затыкая для этого отверстие в трахее пальцем. А ещё очень волновало то, что я снова ничего не мог сделать. И не мог понять, что же именно меня так настораживало в работе именитого коллеги.