Товарищ военврач - Олег Дмитриев

поглядывавшая на то, как сперва выволокли связанного профессора, а потом выносили мёртвого особиста. Работали мы молча: Зинченко приказал никаких разговоров, кроме обязательных по работе, не вести. Поэтому в операционной, под пристальным взглядом бойца госбезопасности со взведённым ТТ в руках, звучали только краткие команды и названия инструментов. А доберман только глазами хлопал, глядя на то, как я накладывал Кате сосудистый шов. Да, техника немного отличалась от той, что была в сорок первом. И потренироваться мне довелось ох как много — получалось быстро и хорошо. Но просьбы научить или рассказать подробнее от Ивана Израилевича не последовало. То ли очень сильно обиделся за тот удар в печень, то ли особиста с пистолетом опасался, то ли всё вместе сразу.

— Я повторяю ещё раз: говорить буду только с командиром дивизии. Этот бардак у вас в медсанбате станет известен командованию. Все пойдёте под трибунал! Посторонние врываются в операционную — где такое видано? Я был уверен, что это диверсия, и среагировал так, как и обязан был, защищая пациента!

Фальшивый Данайтис говорил, как с кафедры: твёрдо, уверенно и чуть устало, как самый настоящий профессор, что вынужден из года в год повторять кретинам-студентам одно и то же. Вот только студентов вокруг него не было. А были напряжённые до звона Сергей Саввич и Борис Наумович.

— Товарищ старший майор государственной безопасности, разрешите доложить? — вошёл я, скользнув по дверной ручке ещё не высохшими после того, как размылся, пальцами. Он только кивнул, не сводя пристально сощуренных глаз со связанного профессора. Который, кажется, чуть поморщился, услышав звание.

— Майор Привалов жив и жить будет. Военврач второго ранга Петров из строя выведен, сухожилиям нужно время, они плохо срастаются. То же самое с лейтенантами. Младший сержант Белова к работе готова будет завтра, кроме тяжёлой физической — вену почти полностью перехватил этот… — я вдохнул и долго выдохнул, — гражданин.

— Да уж точно не товарищ, — с холодной ненавистью согласился Сергей Саввич, глядя на замеревшего с непроницаемым лицом диверсанта. — С господином Бауэром у нас будет очень долгий и очень… очень неприятный разговор. Для него.

И в глазах его мелькнула даже не ярость или угроза, а сама смерть. Я, как врач, сталкивавшийся с ней не раз по долгу службы, умел её видеть. Тем более так явно проявившуюся. Судя по тому, как заледенел взгляд и скулы Бауэра — он тоже частенько встречал безносую. Правда, чаще провожая её под руку к другим.

— Я буду ходатайствовать о представлении тебя к награде и повышению в звании, сержант. Благодарю за службу! — кивнул мне старший от госбезопасности.

— Служу Советскому Союзу! — ну а что ещё я мог ответить?

Допросы продлились до позднего вечера, когда за связанным, как ветчинный рулет, диверсантом прославленного «Бранденбург-800» пришли две машины: грузовик с конвойными и легковая. Которая увезла и Сергея Саввича, пожавшего мне напоследок руку.

Вопросов ко мне у военной контрразведки наверняка остался вагон и несколько довольно порядочных тележек, но их всё равно стало значительно меньше.

Очень помог Василий Иванович, полностью подтвердивший мои подозрения. Агрессивная манера работы, иссечение тканей без заботы об их сохранении и разумной экономии, характерной для русской-советской хирургической школы, и «смычковый» хват скальпеля насторожили и его. И то, что действия лже-Данайтиса в спине майора Привалова в ста процентах случаев привели бы к гибели Павла Ивановича, которую вполне можно было бы списать на случайность или непреднамеренную ошибку, он тоже подтвердил уверенно.

Помогло и донесение радистов о том, что «товарищ Данайтис прибудет в дивизию не ранее, чем послезавтра, так как железнодорожные пути следования со стороны Полтавы уничтожены бомбардировками противника». Я даже удивился, когда Зинченко по кивку Сергея Саввича прочитал это вслух. А потом перестал удивляться, вспомнив его талант читать что угодно с совершенно чистого листа.

Помогла Катя, бледная и державшая на перевязи руку, но отвечавшая на вопросы твёрдо и звонко, как пионер-герой. Версия Бауэра о том, что заваруха началась после того, как ворвались особисты, рассыпалась прахом. Он смотрел на девушку с ненавистью, даже не скрывая этого. Но ещё во взгляде была, кажется, злая ирония. Или самоирония. Его тоже можно было понять: нелегала, диверсанта, специалиста высочайшего уровня, ударила тазом по башке какая-то девчонка, которая после этого даже выжила, а захватил в плен живым вчерашний студент-недоучка.

А точку, или, вернее, многоточие, как случалось в таких делах, в допросе поставила военфельдшер Оксана Павловна Смирнова. Которая в Финскую своими глазами видела и говорила с настоящим Владиславом Осиповичем Данайтисом в госпитале. И подтвердила со всей коммунистической прямотой, не забыв про мать и угол, то, что «эта падла — не Данайтис!». Как так вышло, что «приехавшего из Ленинграда прославленного профессора» она увидела в первый раз только на допросе, понять было невозможно. Хотя, если вдуматься, то объяснялось всё вполне прозаично. В медсанбате, штат которого война сократила на треть, было очень много работы для каждого, и те, кто не был охотником слушать сплетни и слухи, чаще всего дежурили сутками у постелей раненых. И им не было дела до того, кто и откуда приехал в дивизию: приехал — и ладно, глядишь, «тяжёлых» поставит на ноги, живых будет больше. Оксана, как и я сам, была не из тех, кто бросил бы пост, чтобы мелькнуть на глазах у заезжего светила и, если повезёт, перекинуться парой слов, вспомнить прошлое и общих знакомых. Словом, кроме как чудом и невозможным стечением обстоятельств объяснить пленение ядовитой гадины снова было нечем. Он, конечно, не рассказал практически ничего, поо крайней мере при мне. Но сам факт его появления в дивизии, да в связке со сведениями из карт гауптштурмфюрера, открывал военной контрразведке гораздо больше, чем обычным врачам и сёстрам медсанбата.

Одинаковым было для всех одно: много работы и много опасностей в каждом следующем дне.

Глава 22

На чемоданах

— Бригаду его тоже взяли сразу. Троих своих особисты потеряли. Матёрые оказались, а с виду — фельдшера́, инструктора́… — горько покачав головой, рассказывала Оксана.

История о том, как практически на передовую прибыл профессор из Академии, который на проверку оказался диверсантом высокого класса, была, конечно, строго секретной. И, конечно, о ней вполголоса говорили и в медсанбате, и у котлов на кухне, и у керогазов в землянках и блиндажах. Костров вечерами больше не жгли — вчера немец так отутюжил с бомбардировщиков те яблоневые и грушевые сады за Шульговкой, что расцветать будущей весной было теперь нечему. И выходить,