Товарищ военврач - Олег Дмитриев

— Это да, Борис Наумыч, — вздохнул Петров и в который раз с тоской посмотрел на здоровенную белую «банку» вместо своей правой кисти. В пальцах левой он крутил суровую нитку, снова и снова завязывая её в узел. Получалось уже лучше.

— Про Николина чего скажешь? Не подведёт?

— То же самое скажу, товарищ майор. Высокого класса хирург. Ума не приложу, где он так настропалился-поднаторел, но работает на загляденье. А в остальном — не был замечен. Моими, по крайней мере, — развёл руками он.

— И моими тоже, — выдохнул едва слышно Борис Наумович. — Контру эту, профессора поддельного, как выявил, а? И не побоялся же…

— Он хирург, говорю же. У них… у нас страхи другие. Своей ошибкой человека жизни лишить. Чтоб не от пули или осколка, не от врага, а от рук советского врача боец погиб. А больше мы, как ни пафосно звучит, особо ничего и не боимся…

— Он так же примерно сказал. Больше роты не дадут — дальше фронта не пошлют. Будто не первая это война у него…

— А у врачей, Борис Наумович, каждый день — война. И враг изо дня в день один и тот же, — вздохнул Петров.

— Данайтиса за Полтавой обратно развернули. Как умудрились эти твари перехватить донесение — ума не приложу. Такое ощущение, что их радиоперехват вообще все наши шифры знает, — потёр красные глаза майор. Зная, что Василий Иванович, каким бы общительным он не был, не продаст. — Ведь день-два всего-то зазор и был, а успели немцы сунуться. И если бы не сержант этот — и штаб дивизии подорвали бы, и Привалова зарезали. А он хоть и немного, но очень важного успел рассказать. Видать, верно говорят бойцы — как сам Никола Угодник Николину доктору помогает. Знать бы — надолго ли…

Два красных командира, особист и военврач, молча смотрели, как в предутренних сумерках сновали муравьями от амбаров и от госпиталя красноармейцы, здоровые и легкораненые, помогая друг другу. Обеспечивая выполнение боевой задачи: увести медсанбат от прифронтовой полосы, дальше в тыл. Думая о том, сколько ещё времени придётся отступать, оставляя за спинами могилы товарищей. И вот таких, ясноглазых детишек и стариков, что смотрели над плетнями вслед. Молча. Без надежды.

Глава 23

«Мы долго молча отступали»

Когда маршрут вместо севера свернул на юг, я понял не сразу. Если постоянно перебегаешь от одной телеги к другой, откуда тревожно машет или уже кричит Галя, Маруся, Ганна или Катя, не до того, чтобы вдумчиво следить за азимутом. Следили за ранеными, некоторые из которых надумали выбрать неудачное время для того, чтобы подкинуть нам работёнки. Слишком уж много было её и так.

Кстати, давно заметил: когда окружающий тебя ад называешь просто работой, убеждая в этом всех, кто рядом — получается лучше. Нет, ясно, что сестрички плакали ночами, что от фельдшеров могло с утра попахивать, что красные глаза выдавали не только бессонные ночи дежурств. Но какая-то иллюзия спокойствия появлялась. И иногда она одна была тем самым, что удерживало раненых с этой стороны земли. Внимательные и сосредоточенные медсёстры, устало-равнодушные врачи, измотанные санитары — обычная работа обычного госпиталя. Пусть даже он и пробирался перелесками прочь от кипящего Днепра, прочь от фашистской лавины.

— На третьей телеге у Степанчука швы разошлись, дёрнулся неловко, а Григорий Андреич у седьмой сейчас, обрабатывает Шайхутдинова, — крикнула пробегавшая мимо Галя.

И мы с Оксаной поспешили к третьей.

Степанчук, здоровенный детина, годами крепко за тридцать, ругался так, что даже лошадь опасливо озиралась на явно знакомые слова.

— А ну цыц, боец! — с ходу рявкнула на него товарищ военфельдшер. — Чего разорался, твою-то за ногу мать? Вишь — скотину напугал! А ну как понесёт? Тебя ещё сильнее растрясёт тогда!

Лысый здоровяк с шелушащимся носом и слезящимися голубыми глазами притих.

— Так-то лучше. Тут вон и девчата кругом бегают, помимо кобыл, — подключился и я, осматривая его бок. Осколки оттуда мы вытянули все, труху, оставшуюся вместо двух рёбер, пришлось удалить, и шов получился большим.

— Трясёт, падла, товарищ сержант, — виновато прогудел он.

— Ну так едем, потому и трясёт, — простая логика, простая констатация фактов в таких случаях лучше всего. Вон, уже кивает, хоть и морщится. Ему бы постельный режим… Да всем бы нам.

— Дёргает там внутре, — ещё тише пожаловался Степанчук.

— Дёргает — значит, есть, чему дёргать, — недовольно пробурчала Оксана, сидя, покачиваясь, на задке телеги, умудряясь как-то набирать в шприц новокаин. — Будешь ёрзать — доктор Николин тебе и остальные рёбры вырежет, стройный будешь, как вон тот тополь.

— Не надо все, — испуганно зашептал громила, глядя широко распахнутыми глазами на придорожные высокие деревья.

— А это доктору виднее, надо или нет! — оборвала его она. — Руку подними и рот закрой!

— Иван Николаевич, Божадзе культю опять растеребил! — донеслось от хвоста.

— Мать-то его, надо было связать джигита, — едва не плюнула Оксана. — Я обколола, сам сладишь дальше?

— Беги, справлюсь, — кивнул я ей, стягивая края первым швом. — А ты на тополя́ дальше гляди, а не на руки мне, я не девка, чтоб мне в руки смотреть, и не кассир, который получку выдает!

Степанчук резко отвернулся от раны, охнув и зашипев сквозь зубы. Смирнова вытянула из футляра ампулу с обезболивающим и убежала к девятой телеге. Откуда доносились крики на русском, грузинском, татарском и украинском. Здесь, на войне, люди быстро находили общий язык, даже если говорили на разных.

— Воздух! — истошно заорали сразу трое.

— Куда⁈ Под деревья гони, вперёд! Глубже в лес! — крикнул я первому вознице, слыша, что то же самое сзади рычал Зинченко.

Подводы ускорились, как только могли. Стоны раненых, прорывавшиеся сквозь стиснутые зубы и закушенные тряпки, пугали лошадей. Нас, честно говоря, тоже. Я давно забыл думать о том, почему с «тяжёлыми» забрали Петрова и Губермана, а меня оставили. Это война, тут приказы обсуждать не принято, значит, и думать на их счёт лишний раз смысла никакого тоже не было.

— Навались, братцы! — повысил голос я, собирая у влетевшей в кочку на обочине пятой телеги «ходячих». — Легче только, чтоб пупки не развязались! А то тут, в суматохе, не напутать бы — перевяжу не так, как было, а дома жёнки ругаться станут!

Со смехом, с каким-то злым куражом, едва ли не на руках мы пропихнули пятую дальше. И бросились к шестой, когда мерзкий звук падавшей с неба смерти резанул по