Товарищ военврач - Олег Дмитриев

кривящимся губам флягу с водой — упал без сознания. Руки перестали трястись, я только по этому и понял, что он ещё жив, а не умер. В отличие от всех остальных. От каждого, кто выехал из Шульговки в половине пятого утра. И кто остался в этой низине навсегда. Комдив. Военврач второго ранга, балагур Василий Иванович Петров, которого опознали по загипсованной правой руке. Военврач третьего ранга Пётр Семёнович Загорский, у которого были неплохие шансы оправиться после обширного инфаркта. Фельдшер Сироткин, вечно хмурый и небритый Пал Палыч. Который перестал пить ещё в Перегоновке. И больше не начнёт никогда.

Тимофеев зло утирал слёзы, чертившие полосы по серому от пыли и ненависти лицу, когда опознавал Степана Марковича Горбатюка. Мы справились, верная примета помогла — такого шва на изжёванном горле в колонне точно не было больше ни у кого. В лицо узнать можно было очень и очень немногих. Лиц на них не было. Не в том, книжном, возвышенно-романтическом смысле, а в прямом, нашем, военно-врачебном. Те, кто позавчера, вчера, и даже ещё сегодня утром были ранеными героями, превратились во фрагменты тел.

Над останками майора Павла Ивановича Привалова стоял майор Зинченко.

— Пашка-Пашка, как же так-то? Ведь ты же почти ушёл от неё, дружище. Девчонку спас, сотням людей последний шанс подарил, сам с ним, с тем шансом, вышел! Из-под ножа палача-убийцы спасся! Всегда фартовый был… Знать, кончился он, фарт твой.

Он закинул голову и сжал зубы так, что я услышал их скрип, хотя стоял метрах в пяти. А потом странный звук, похожий на тот «ы-ы-ы», который издал Губерман прежде, чем потерять сознание. Майор особого отдела плакал. Вряд ли ожидая от себя подобного, не умея, не зная, что он так может. Поэтому плакал, как умел. И это было, наверное, ещё страшнее тех самых фрагментов. Ну, или примерно так же страшно.

Бледные до зелени и синевы особисты ещё два часа двигали и курочили какие-то ящики, среди которых попадались и несгораемые. По приказу майора одну из телег освободили от раненых, переложив их на оставшиеся. Всё, что уцелело от штаба дивизии, ехало там. Та телега шла первой. Поводья держал сам Борис Наумович. И тянулась вся колонна дальше к югу.

— Ваши карты и то, что Пашка сумел рассказать Стёпе и мне, важно очень. Особенно если целиком сведения принять. Немцы тоже страхуются, всю информацию редко выдают, а тут — такая удача. Мы в штаб армии передали, но, сами понимаете, мужики, такие вещи без проверки никто на веру не примет, — Зинченко смотрел в огонь крошечного костерка, такого, какой можно было бы заложить дёрном при первом намёке на шум в небе или по сигналу дозорных.

Мы сидели вокруг маленького плясавшего островка тепла и уюта в степи, на которую ложилась ночь: я, Тимофеев, Краско и сам Борис Наумович. Зачем он меня позвал, я не знал, но спрашивать тоже не стал.

— Пока была связь, говорили, что нас обходят с юга и с севера. Сутки долой. С их, тварей, скоростями, могли и обойти уже, — негромко продолжил он.

— Зачем тогда к югу идём, товарищ майор? — подождав, но так и не дождавшись ничего другого, спросил Краско.

— Потому что другого приказа у нас не было, старшина, — вздохнул он. — И взять его не откуда. Где у нас ближайший радист?

— Километрах в двадцати пяти позади, — ответил я. — Там же, где ближайший капитан дивизионной разведки, комдив, два военврача и все остальные.

Перед глазами сам собой появился холмик, на котором лежал побитый осколками берет. И смешные круглые очочки, глядя на которые перехватывало горло. Света Горелик, уходившая от смерти не так часто, как Привалов, не разминулась с ней там же, где и он. Одно стёклышко так и осталось треснутым по диагонали. Второго не было, как и дужки.

Все молчали. Наверное, вспоминая тот же холмик. Или что-то другое.

— Без дозоров не дойдём, товарищ майор, — сказал очевидное Тимофеев. — И раненых доконаем, и сами попадём.

— Дозорных до рассвета пустим, — отозвался Зинченко. — Только вот что делать, если мы и впрямь выйдем… не к своим?

— Как у вас говорят, Мирон? Грудь в крестах или голова в кустах? Вариантов-то небогато у нас, — опять вырвалось у меня.

— Если в окружении не только дивизия, но и вся шестая армия, то в те кусты нам самая прямая дорога, — пробурчал не разделивший казачьего энтузиазма Краско. — Головы отдельно, кучкой, остальные… туловища — тоже отдельно, навалом.

— Это успеется, — прервал его майор. — У нас тут вон какие таланты-самородки образовались, из Уманского котла живыми и здоровыми вырвались, да народу ещё с собой вывели…

Он замолчал. Молчали и мы с Гаврилой, понимая, что чудом спасшихся женщин и детей Перегоновки, оставшихся в Шульговке, скорее всего ждала участь Павла Ивановича Привалова.

— Так, прекращаем, мужики. Некогда унывать. По тебе, Иван, приказ подписан был о присвоении звания военфельдшера. Поздравляю! Вручить, правда, не успели, да и зачитать даже перед строем…

Майор снова прервался. Думая, наверное, о том, что вручать было нечего и некому. Да и зачитывать, скорее всего, не перед кем. Гул и грохот, звучавшие с запада постоянно, убивали всю надежду на то, что части, оставшиеся прикрывать отход, нас догонят. Как и мы сами — кого-нибудь из отодвинувшихся на восток ранее.

— Ты — удачливый чёрт, товарищ военфельдшер. Выберемся — военврачом третьего ранга станешь, вот те крест! — то, что он вряд ли сам в это верил, было слышно каждому, даже ему самому. А вот слышать от майора особого отдела про чертей и кресты было неожиданно и страшно. Хотя, говорят, в окопах атеистов не бывает. Верить начинают даже верные ленинцы и дзержинцы, когда ни на что больше надежды не остаётся.

— Рано под крест, Борис Наумыч, — посмотрел я на него. — Как врач говорю — рано.

— Ты ж не врач пока! — огрызнулся Зинченко. Но как-то не зло, а, скорее, печально.

— А других тут нет. Значит, мне за всех раненых и отвечать. А вы командуйте живыми. И не будем друг другу мешать, — терять мне было нечего уже давно. А из того, что оставалось, были красноармейцы, получившие ранения в бою, и персонал уничтоженного полкового медицинского пункта. А теперь и целого медицинского санитарного батальона. Вероятнее всего, тоже уничтоженного вместе со всей дивизией.

— Ладно, — помолчав, кивнул он. — Ты со своим личным составом хорошо управляешься. Так тому и быть. У тебя вон, говорят, раненые быстрее выздоравливают. Ты, никак, слово заветное знаешь?

— Знаю, товарищ майор, и не