Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Профессор вскинул на меня глаза. Точно так же, как военврач, Василий Иванович. Только выражения у них были совсем разные: у Петрова — удивление и начинавшееся негодование, а у Данайтиса — ярость, холодная и смертельно опасная. Потому что это был совершенно точно не Данайтис.

— Прочь от стола! — рявкнул он, начиная движение правой рукой. Точнее, пытаясь.

Потому что я перехватил её своей левой, удивившись трём вещам сразу: рука была куда твёрже, чем ожидалось от профессора. Двигалась она совершенно точно именно в направлении аорты. И акцент его я внезапно узнал. Немецкий.

— Василий Иванович, там под браншами до аорты — четыре миллиметра. А между зажимами слева — нервный пучок, — пояснил я свои действия военврачу. — Мы не спасём майора!

— Меня сержант-недоучка будет учить, как оперировать? — прорычал лже-Данайтис. Который несколько минут назад агитировал меня поступать в Академию. Только вот теперь непонятно, в какую именно. И скорый конец войны в чью именно пользу он предсказывал.

— Все в сторону от майора! — три голоса, звякнувших железом, прозвучали почти в унисон. И зашли лейтенанты Наумыча вовремя. Только вот ни я, ни они не учли уровня подготовки ленинградской профессуры.

— Товарищи, Николин — предатель! Взять его! — он и головой дёрнул в мою сторону так, что я, пожалуй, и сам бы кинулся брать негодяя.

Доля, малая доля мгновения, понадобившаяся особистам на то, чтобы перевести глаза с него на меня, почти решила исход дела.

Скальпель сорвался с его правой руки, прямо из той самой «музыкальной» позиции. Когда он успел сменил зажим, который эта рука удерживала только что, я не заметил. Умудрился как-то увидеть только то, что в левой у слишком ускорившегося профессора тоже появился нож, будто сам по себе из пережатого перчаткой рукава выпал. Но на той руке у него уже сжимались пальцы Петрова, который явно принял мою сторону. А потом ладонь Данайтиса как-то неуловимо извернулась — и на простыню, обрамлявшую операционное поле, кровь брызнула и снаружи. А Василий Иванович отшатнулся, с ужасом глядя на свои пальцы, два из которых повисли, не разогнувшись, когда он раскрыл кулак.

Я не мог шевельнуться, одной рукой удерживая ранорасширитель, а второй — зажим, который грозил порвать аорту. Сёстры у стола замерли, понимая, что любое движение грозило пациенту смертью. И не только ему.

Лейтенанты подлетели вихрями, чуть замешкавшись в самом начале, когда под ноги им осел, подёргиваясь, третий, с рукояткой скальпеля, торчавшей глубоко в левой глазнице. Но тут этот ленинградский гад сделал два коротких тычка обеими руками, как скорпион — хвостом. И у особистов плетьми повисли руки. Я ударил тем, что было в руке — ранорасширителем, попав ему по сгибу локтя, и одно жало этому змею всё же выбил. Но вид, с которым он повернулся ко мне, никаких сомнений не оставлял — умру я вот прямо сейчас.

Слева пережимал своё же запястье бледный военврач второго ранга. Чуть за ним скребли по полу сапоги бойца. Я узнал его — это был тот самый Власов, что всадил пулю из ТТ в половицу рядом с моим коленом. Теперь уж совершенно точно был. По обе стороны от него безоружными левыми руками пытались зажать кровь, хлеставшую из-под правых ключиц, ещё двое. А прямо напротив меня стоял враг, оказавшийся ещё опаснее того гауптштурмфюрера. Со скальпелем. И был, как он сам недавно учил, гарантированной угрозой жизни. Или верной смертью.

Странный гулкий звон, раздавшийся неожиданно, заставил меня отшагнуть, почти уперевшись в стол с майором. И он же смазал почти недоступный взгляду замах острого лезвия, что пролетело мимо моей груди. А глаза профессора подёрнулись было мутной пеленой, но, увы, ненадолго. Обернувшись по-змеиному, он дёрнул резко рукой. Раздался короткий высокий вскрик — и звук падения. Но мне этого времени хватило.

— Хальт! Бевег дихь нихьт! — слова «Стой! Не двигаться!» вылетели снова будто без участия мозга.

Левую его руку, выронившую последний скальпель, я заломил за спину. Своей правой приставил за ухо острие ампутационного ножа, что подхватил вслепую со столика с инструментами. Так, что прорезал чуть кожу между углом нижней челюсти и шейной мышцей. Враг замер. То, что с такой позиции и с такого угла сталь проникнет ему в череп ничуть не хуже, чем из-под подбородка или сквозь глазницу, он понимал прекрасно.

Прямо перед ним лежала на полу Катя Белова, прижимая к груди согнутую в локте правую руку. По рукаву её халата расползалось тёмное пятно. Рядом с ней лежал эмалированный инструментальный таз, который и издал тот самый колокольный звон, когда она с маху опустила его на голову профессора.

— Ни с места! — этот голос тоже примораживал вполне по-январски. Не хуже ли.

— Борис Наумович, вот он, ваш Бауэр! Вяжите паскуду крепче, он опасный! — выпалил я. Хотя то, как смотрел Зинченко на побоище в операционной, давало понять: в том, что тут кто-то очень опасен, он не сомневался. Вопросы были лишь в том, кто именно.

— Наумыч, вяжи ленинградца! Это он — твоих, меня и медсестру! Он едва Привалова не зарезал на столе, Ваня еле успел руку ему подбить! — Петров выдал фразу, кажется, на одном дыхании.

— А ты? — только и спросил майор у меня. Не сводя ствола с ленинградского профессора, которому лейтенанты вязали тонкими ремнями локти за спиной.

— Я приду сам, сразу, как только закончу. Мне тут вон сколько работы привалило и кроме Привалова, — неловко сострил я, обведя освободившимися руками операционную. И в который раз порадовался тому, что той предательской дрожи в них не было. Что, откровенно говоря, здорово удивляло.

Зинченко прислал Оксану, Григория, того фельдшера, с которым мы с Василием Ивановичем говорили вчера про Сироткина, и Губермана. Тот, едва войдя, имел лицо человека, которого оторвали от крайне важных дел по пустякам. А потом, увидев то, что творилось у нас, побледнел так, что я думал — в обморок хлопнется. Но устоял как-то.

Особистов, кроме Власова, которому помогать уже не было ни смысла, ни возможности, обработали фельдшера. Мы с доберманом сперва «доделали» Привалова: я нашёл и зашил кровивший сосуд в лёгком, собрав поверх всю ту же городьбу, вместе с ножницами. Потом долго и упорно сшивали сухожилия военврачу второго ранга, который терпел эту муку под местным обезболиванием. Глядя внутрь собственной кисти, почти что вывернутой наизнанку, с таким горячим интересом, будто кино смотрел. Последней была Катя, героическая медсестра, почти вырубившая диверсанта из «Бранденбург-800» эмалированным тазиком. Жгут ей наложила Оксана,