Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Это уже начинало раздражать. Или продолжало. Наверное, именно поэтому я не обратил внимания на то, что давешних лейтенантов в коридоре было уже человек пять. И не посмотрел, куда шёл отдышаться-передохнуть перед следующей операцией.

— Ну что ты ломаешься, дугочка? Не убудет же. Ты шоколад любишь? — донёсся из сумерек знакомый голос. И я одновременно и ускорился, и стал двигаться тише.

— Как вы смеете⁈ Вы — советский врач! Вы — мой боевой товарищ! — Катя задыхалась от негодования. Не ярости, не ненависти — от отвращения и непонимания.

— И чего? Один товагищ не может пегеспать с дгугим? Подумаешь, дел-то! — судя по его частому дыханию, успел я в последний момент. О том, что произошло бы дальше, думать не хотелось.

— Губерман! Прекратить! Оставьте Белову в покое! — резко сказал я, выходя из-за куста шиповника.

— Ай! — он сперва отскочил, едва не упав, а потом, узнав меня, перешёл на сиплый щипящий визг. Тоже, видимо, не желая огласки. — С какой стати я, старший военфельдшер, должен подчиняться тебе, сегжанту⁈ Тем более из-за пгостой фгонтовой б…

Договорить ему я не дал. Короткий резкий крюк левой сложил добермана пополам и уронил его набок в позе эмбриона.

— А вы, товарищ сержант, и впрямь нарисуйте мне, пожалуй, где та печень находится. Вона как оно у вас ловко выходит, — от негромкого голоса ойкнула Катя, а я только развернулся на него. И узнал Стасова, того самого старшего военфельдщера, с которым мы не совсем удачно познакомились сегодняшней ночью. Или вчерашней?

— С удовольствием, товарищ младший политрук государственной, — сказал я, разгибая локти, выходя из правосторонней боксёрской стойки, которую тело приняло само.

Он хмыкнул, глянул на начинавшего подвизгивать на вдохе добермана-полупинчера, кивнул мне — и растворился в сумерках так, будто его поглотил куст шиповника.

Глава 21

Вот это номер

— Чья работа с Кохером? — спросил Данайтис, раскрывая рану над раскуроченной лопаткой майора

— Моя, товарищ… — закончить я не успел, он перебил меня сухо:

— Во время работы званиями разрешаю пренебречь. Кто учил такому?

— Война научила, Владислав Осипович. Что под руку попало — то и использовал. Отломки кости без фиксации были бы хуже, там любое движение — смерть.

— Не надо говорить это слово при работе, сержант, — теперь в его резком голосе мне показался акцент, но уже другой. Я не успел подумать о том, какой именно — удивление неожиданной суеверностью опытного хирурга помешало критическому мышлению. Хотя, я знавал и тех, кто очень пристально следил за тем, с какой ноги входить в операционную.

— Именовать врага лишний раз не стоит, — теперь акцента уже не было. — Лучше говорить «угроза жизни».

Мы переглянулись над масками с Петровым и кивнули. В каждой избушке — свои погремушки, как говорил мой друг Витя Зайцев. Царствие ему небесное.

— И со скобками придумано оригинально. Вы, сержант, после войны в Академию поступать не думали? — неожиданный вопрос едва не заставил меня выпустить ранорасширитель. Но не заставил, конечно.

— Наверное, я лучше после войны об этом подумаю, — только и смог пробурчать я.

— Не затягивайте, сержант. Ваши знания и ваши руки должны служить народу, — уверенно сообщил профессор, раздвигая отломки лопатки. — Война скоро закончится.

Я промолчал. Точно зная, что вот тут светило дал маху.

Всё шло своим чередом. Вернее, тем, который я принимал за свой черёд, попривыкнув чуть к непривычному хвату скальпеля и технике разрезов, которые сам делал бы меньше, значительно меньше. Ну, может, это какое-то новое слово в хирургии, не пережившее испытание временем. Но когда, отойдя от препарирования сосуда, место поражения которого надо было найти и наложить швы, зажим в руке Владислава Осиповича нырнул в сторону от корня лёгкого, я напрягся.

Раздвинуть бранши сейчас — порвать грудной отдел аорты. Смерть майора тут, на столе, за считанные секунды. Без вариантов.

Второй зажим встал в мягкие ткани возле самого позвоночника, рядом с другим. По идее, для того, чтобы облегчить нам доступ. Вот только с той стороны доступ нам сейчас не был нужен. А пересечение тканей в той проекции привело бы к повреждению сердечных ветвей нервов симпатического ствола. Значит — страшная, катастрофическая аритмия или остановка сердца, запустить которое я не смогу даже с дефибриллятором. Которого всё равно нет. Неожиданное решение для поиска источника кровотечения, очень странное. Любое из этих движений убьёт Привалова. Любое можно будет списать на случайность — истончившиеся стенки сосудов, болевой шок, сочетание факторов. Правда, только если исключить в этом уравнении два неизвестных. Меня, с опытом хирургии куда большим, чем доступен вчерашнему студенту, и… и диверсанта-убийцу в белом халате, под маской, забрызганной кое-где кровью красного командира!

Я присмотрелся внимательнее к доктору из Ленинграда. Белёсые брови, капли пота над бровями, которые убрала салфеткой сестра. Но вот что-то во взгляде его никак не давало мне покоя…

Образ из моей старой памяти всплыл сам, рывком, внезапно. Тот самый реферат, что я готовил на третьем или втором курсе. Владимир Андреевич Оппель, гениальный военный хирург, в анатомическом театре, с учениками. Я помнил это фото, и помнил фамилии, значившиеся под ним. Был там и Данайтис В. О.

Вот только лицо на том фото было другим!

И это не объяснялось разницей в почти двадцать лет, которую мгновенно ускорившийся мозг высчитал сразу — у того врача и у этого были разные строения черепов. Да, похожие, скандинавского или арийского типов, но то лицо на фото было короче, скулы чуть шире, а вот надбровные дуги и линия носа — совершенно точно другими.

Да, опираться на память прошлого, образы почти сорокалетней давности, сейчас было странно. Но я, во-первых, обеим памятям верил полностью, а во-вторых, повидал и услыхал за недавнее время слишком уж много странного. И то, что под видом профессора из Ленинграда в отступающие войска приехал диверсант из спецназа «Бранденбург-800», уже как-то не особо и выбивалось из череды невозможного. Но под ножом у этого человека сейчас лежал майор Привалов, Павел Иванович. Тот, за которого спасённая им от верной смерти девочка отдавала мне свою многострадальную тряпочную куклу…

Промолчать? Он зарежет Привалова. Вмешаться? А вдруг это какая-то неизвестная мне методика, где требуется именно такое расположение инструментов в ране? И вот студент без диплома, сержант, хватающий за руки профессора из Академии имени Кирова понуро идёт под стволами бдительных товарищей обратно в хату к особистам…

— Стоп! Этот этап беру на себя! — слова вылетели сами, как те пули, что разворотили горло Горбатюку и прошли в трёх пальцах от