Товарищ военврач - Олег Дмитриев

это голодуха — вчера же только ели похлёбку грибную, в полдень где-то, а сейчас… Ну, около часу, наверное, где-то. Но есть хотелось как из пушки, конечно. Поэтому миску, полученную из рук бойца в фартуке и колпаке, дежурного, наверное, принял и уничтожил без всякой жалости. Жалость пришла позже, вместе с пониманием того, что вкуса особенно и не почувствовал.

Народ вокруг обедал по-разному. Вышедшие из окружения — почти как я, вливали в себя суп и шли за добавкой, повинуясь громогласной Зинаиде, которая обещала лично дать по лбу половником тому, кто будет скромничать. Перегоновские, видимо, соотнесли размеры едва ли не ведёрного черпака со своими головами — и скромничать не стали, кто-то и третий подход делал.

Один парнишка, откусивший лишку хлеба, подавился и начал кашлять тяжко, судорожно, будто боялся расплескать свежесъеденный суп, и даже страх задохнуться был в нём не так силён. Подскочивший, оказавшийся рядом, Гейка смотрел на мальчонку с испугом. Привычный метод — треснуть между лопаток ладонью — имел все шансы вышибить из мальца весь дух: ладонь у Еремеева была, наверное, вполовину шире его спины. Я подошёл, опустился рядом на корточки и поднял вверх худую, в цыпках, правую руку. Кашель прошёл. Мальчишка, его старшая сестра и красноармейцы вокруг смотрели на меня так, будто я ему не откашляться помог, а прямой массаж сердца провёл.

— А как это?.. — осипшим голосом спросил Гейка. А остальные закивали.

— Просто. Когда руку поднимаешь и подбородок, вот так — в горле больше свободного места появляется, выдохнуть крошки легче. И воздуху из груди выйти проще, когда не скукожившись сидишь, а расправляешься эдак вот, — пояснил я.

И пусть сам я в правильности объяснения уверен не был, по моим словам и лицу об этом никто не догадался, как и недавно, когда шла речь про «щадящий стул». Все только покивали с умным видом, обсуждая вполголоса услышанное, а парнишка получил подзатыльник от сестры. Крепкий такой, вполне материнский. Девчушка с куклой подошла к нему и молча протянула свой кусок. В глазах её были понимание и какая-то взрослая женская жалость: ещё бы, и еда не впрок пошла, и по голове отоварился, вон как слёзы сразу навернулись. Он вцепился в ломоть хлеба жадно, но поблагодарить и поклониться вежливо не забыл.

— Иди сюда, девонька! — голос Зины заставил опасливо обернуться всех девонек в радиусе метров ста-ста пятидесяти, наверное. — Ты, с куколкой которая. Держи, дочка, ещё хлебца. Советская девочка растёт, не жадная, к бойцу, пусть и сопливому, добрая и ласковая. Правильно тебя мамка с папкой воспитали. Считай, что это надбавка твоя за героизм!

Она что-то ещё говорила подошедшей девочке, но уже гораздо тише. Наверное, перебивая воспоминания о матери с отцом, которые нечаянно всколыхнула сама только что. Беловолосая стояла рядом с кухонной начальницей, не доставая ей светлой макушкой до середины бедра. Прижимая к себе куклу, которая была, наверное, последней памятью о матери. Которую она едва не отдала в деревне пареньку за румяное яблоко, именно потому, что воспитана была правильно.

Здешние бойцы ели аккуратно, неся ложки над кусочком хлеба, чтоб ни капли не уронить. Люди были в основном в возрасте «за сорок», по ним было видно, что в окопах они бывали, суровую правду жизни испытали не раз, научившись находить счастье в мелочах, вроде куска хлеба или нескольких минут тишины. Научились его ценить, беречь и смаковать, как это хлёбово из воблы, картошки и муки. Вкуснее которого, судя по их лицам, ничего никогда не пробовали.

Сдавая посуду, все искренне благодарили румяную и довольную «тёть Зину», которая ласково улыбалась маленьким и шутливо грозила в ответ скипетром-половником тем, кто постарше.

— Кака я те тётя, племяш? Ты ж у деда мово на свадьбе, поди, ноги сбил, плясавши! — притворно возмущалась она.

— Да это я к слову, Зинаида Ивановна! — поддерживал игру седой красноармеец с двумя медалями на груди.

— Ой, не доводи до греха, Кузьмич, ой, не доводи! Сейчас ведь как тресну! А потом меня под белы рученьки — да под трибунал, за порчу тебя, инвентаря музейного!

Бойцы хохотали над простыми шутками до слёз, как и деревенские.

— Тебя под трибунал только танком тащить — не баба, а гвардейский конь! — громко пробурчал, ухмыляясь, подошедший с Тимофеевым Мирон Краско. — Хотя ты и для танка не така!

— Это я-то не така⁈ Два бидона молока!.. — она развела плечи, горделиво вскинув подбородок, но, покосившись на притихших детей, продолжать присказку не стала. — Виновата я, что ли, что такой вишенкой расцвела? А кругом сплошь доходяги худосочные да кривоногие!

— Таку вишенку раз лизнёшь — враз всего золотухой обсыплет! А то ведь может и глаз подбить! — не осталась в долгу разведка.

Хохот стоял под ветвями такой, что о войне, кажется, все и думать забыли. И сама она была где-то далеко, убежав, спрятавшись от этой простой радости жизни.

Когда после обеда, в тени, жаре и духоте, навалилась было послеобеденная дрёма, все сбились поплотнее у костерка. Где-то далеко время от времени грохали разрывы на том берегу, но на них обращали внимания меньше, чем на протяжную песню кукушки где-то далеко за спиной. Дети осоловело зевали на руках и коленях у сестёр и матерей. Бойцы постарше слушали далёкое «ку-ку» настороженно, внимательно, как, наверное, репродукторы на столбах.

И тут запел Коля…

Глава 18

…и соль

Они сидели через пять человек справа от меня. Лида, укрыв колени какой-то фуфайкой, в кольце рук найденного чудом мужа, вздрогнула, услышав его голос прямо над головой. Но больше не шевелилась. Она, молоденькая девчонка, вчерашняя невеста, едва-едва пересела перед ним, до этого не выбиралась из-под руки мужа, вчерашнего жениха. Он шутил, что не убежит, что не оставит больше, но по глазам видно было — сам переживал не меньше неё. Один приказ — и война снова разлучит, проклятая война, укравшая у них и медовый месяц, и дом, и надежду на мирное будущее рядом.

Молодой парень пел, закрыв глаза. И старые слова песни лились, набирая силу, над ней и вокруг неё, вокруг каждого из нас.

Красноармейцы, сидевшие рядом, положили руки на плечи друг другу, покачиваясь в такт, который они и другие отбивали хлопками ладоней по бёдрам и голенищам. Чёткий, мерный ритм двигавшегося шагом казачьего эскадрона был им привычен, как и эта мелодия, как и эта песня (1).

— Не для меня придёт весна, — пролетело над костром, уходя в сторону реки, за которой гибли наши.

— Не для