Товарищ военврач - Олег Дмитриев

«Мёртвая голова».

Эсэсовцы.

Глава 14

Берег правый

Колонна встала, будто на стену налетев. Наш фальшивый фельджандарм, едва не слетевший с брони при торможении, оправил форму и пошёл, чеканя шаг, прямо к самым опасным из возможных врагов, встреча с которыми обещала смерть с крайне высокой вероятностью. Говоря по-нашему, по-врачебному, эти были травмами, несовместимыми с жизнью. И по тому, как шагал Саня, было ясно, что он это отлично понимал: слишком уж прямая спина, неожиданно резкие, угловатые будто движение. Ничего общего с недавними разговорами, спорами и руганью с тыловиками и снабженцами. Но и эти, с шевронами СС, на крыс не походили совершенно.

Таких я никогда не видел, ни в кино, где фашистов играли актёры с чересчур зверскими физиономиями, ни в жизни. В моём времени эсэсовцы были уже дряхлыми стариками, доживавшими свой век, с дрожащими руками и потухшими глазами. В которых нет-нет, да и проскальзывало давнее прошлое. Эти были молоды, сильны и уверены в своих силе и несокрушимости. Своих и всего третьего Рейха.

Дорогу они блокировали грамотно, без единого лишнего движения. По двое вдоль кюветов с обеих сторон от колонны, в каждой «двойке» один с карабином, второй с автоматом. На прицел нас не взяли, но от того, чтобы им вскинуть стволы и выстрелить, вряд ли отделяло больше четверти секунды. Один, тоже с автоматом, остался у машин, направив ствол на Саню. Ремень через плечо у него натянулся, как и мои нервы. Как и нервы любого из нашего отряда, который, сбившийся неосознанно в кучу вокруг телег, был больше похож на стадо, наверное. Но я видел, что даже девушки из Перегоновки вставали так, чтобы не мешать стрелять бойцам Горбатюка. И заслоняя собой раненых на телегах.

Старший и ещё двое шагнули к нашей колонне. Неторопливо, уверенно, с обманчивой расслабленностью на ледяных арийских лицах. Только водянисто-голубые холодные глаза каждого из них скользили, оценивая дистанцию, количество и расположение стволов, ощупывая фигуры гражданских. Не на предмет плотского интереса, а выискивая прямые линии в очертаниях одежды, под которой могло скрываться оружие. Профессионалы. Палачи и убийцы, но подготовленные очень хорошо.

Главный остановился в паре шагов от вытянувшегося Сани. Я пытался вспомнить, откуда могли здесь взяться эти звери? Они же, кажется, только в охране концлагерей служили, или не только? Знаний конкретики и истории Великой Отечественной снова не хватало. Откуда-то из звеневшей головы выпало слово: гауптштурмфюрер — три «кубика» и две сдвоенных полоски на петлице. Видимо, санинструктора Ваню Николина успели обучить различать звания противника. И сейчас эти знания говорили о том, что мы столкнулись не только с самым опасным подразделением, но и с самым старшим офицером из всех, виденных до сих пор.

Он что-то сказал, кивнув в сторону колонны. Саня ответил чётко, обозначив завершение доклада коротким кивком. Немец покачал головой и указал пальцем ему куда-то в грудь. Точнее — в нашивки на кителе.

Я не слышал слов, но понял всё по жестам: то ли расположение, то ли вид знаков различия насторожил волчару. Саня отвечал, указывая то в свою форму, то на Ганомаг, то в небо, отмечая, наверное, перемещение воздушного транспорта. Перебои со снабжением, быстрый темп наступления — чёрт знает, на что ещё ссылался красноармеец, пытаясь провести старого убийцу. Или хотя бы выторговать нам несколько дополнительных секунд жизни. Немец слушал с каменным лицом, иногда кивая. Но он не верил, и я это чувствовал всей кожей.

Тот, что стоял справа от гауптштурмфюрера, вдруг отделился и шагнул в сторону наших телег, к стоявшей в первом ряду Марусе. Память определила зачем-то звание: унтерштурмфюрер. Из-под сбитого на сторону платка у медсестры выбивалась светлая, почти белая, хоть и запылённая, прядь волос. Огромные заплаканные и испуганные голубые глаза смотрели на медленно шедшего к ней фашиста с ужасом. Он приблизился, протянул руку и взял её за подбородок, поворачивая голову из стороны в сторону, будто кобылу на базаре осматривал. Губы Маруси прыгали, ноги тряслись хуже, чем мои руки, и стояла она до сих пор только от того, что вцепилась белыми пальцами в борт телеги. Откуда такими же перепуганными глазами смотрела на свою и Марусину смерть Света Горелик, белая настолько, что губы на лице сливались с кожей.

Я видел, как двинулся стоявший рядом Пал Палыч, как дёргалась жилка на виске Загорского, но тот оцепенел настолько, что даже потереть её не решался. Хотя, любое резкое движение каждого из нас наверняка могло бы стать последним. Писк в голове будто усилился, словно сверло сумасшедшего стоматолога провалилось в канал зуба и теперь визжало прямо в черепе, вгрызаясь в затылок. А потом навалилась тишина, в которой отчётливо слышался грохот моего пульса. И спокойная немецкая речь, которую память с пятого на десятое, но понимала.

— Санитарный конвой?

— Так точно, герр гауптштурмфюрер!

В голосе немца не было ничего, ни сомнения, ни иронии. Ни даже намёка надежды на то, что жить нам осталось ещё хоть сколько-нибудь. И это понимание близкой смерти, против которой не помогут ни знания, ни навыки, никакие лекарства, предсказуемо разозлило. Врачи считают смерть личным врагом, вечным и непобедимым противником, но понимание того, что она всё равно возьмёт верх, не мешает им изо дня в день вставать к столу, садиться в «скорую», входить в кабинет. Победит. Но не сейчас. Не в мою смену.

Рука вытянула из нагрудного кармана тот самый листок из блокнота покойного Фрица, на котором криво, дрожащей рукой было написано: «Typhus». Тиф. И нарисован череп с костями, слабо похожий на тот, что был на фуражках фашистов, но вполне узнаваемый. Главным было то, что внизу стоял штамп: оттиск с тремя строчками готических букв: имя, фамилия, звание и номер полевой почты. Это был документ, а документ — это порядок, которому немцы всегда придавали значение. Орднунг, мать его. И это был наш шанс, неверный, призрачный, сумасшедший, как и весь этот поход по вражьим тылам. Который было бы невероятно обидно прервать здесь и сейчас, на берегу Днепра, за которым наши.

Я толкнул локтём Загорского и показал ему листок. Брови его взлетели, а жилка на виске унялась, как по волшебству. Из-за спины заглядывала Оксана. Но военфельдшер и военврач смотрели не на листочек с черепом и костями, а на мои пальцы, державшие его твёрдо. Не дрожа.