Товарищ военврач - Олег Дмитриев

маск-сетью, Ганомаг. Я сидел, привалившись спиной к шершавому стволу граба, и смотрел, как Оксана, уже успокоившаяся, обрабатывала свежие ссадины на босых ногах деревенских. Руки её, перемазанные йодом, больше не дрожали. Рядом со мной, прямо на земле, сидел Горбатюк и дымил «козьей ножкой».

Вечерело быстро, по-августовски густо. Поляна темнела, от краёв к центру. Костры были затушены, места, где их разводили, снова скрывал снятый и отложенный в сторону дёрн. По местам, которые покидал наш отряд-табор, определить то, что здесь кто-то дневал, стало бы, наверное, невозможно уже через пару дней. Вдруг капитан подхватился и побежал к телегам. Я дёрнулся следом, но он только отмахнулся, останавливаясь возле той, где лежал майор, склоняя голову, прислушиваясь. Очнулся? Тогда мне в любом случае туда нужно.

У телеги уже суетились Оксана и Пал Палыч, стоял, тоже склонив голову ближе, Загорский. Я подошёл и сразу полез под повязку. Не в разговор же мне лезть, с таким чутким слухом. На стоматологов и высоковольтки. Покраснение на культе почти ушло, и температуру, которую показывал Пал Палыч, сбивать не было необходимости. Майор смотрел на меня внимательно, изучающе. Легко кивая, видимо, в ответ на пояснения остальных на предмет того, почему это сержант без спросу, без доклада позволяет себе влезать в беседу старших по званию и на вопросы не реагирует. Привалов нахмурился, но без подозрения или угрозы, скорее, сочувственно. Ну да, кому, как не двум инвалидам, друг другу сочувствовать.

Пал Палыч протянул мне обрывок бумаги, на котором строчил что-то карандашом. Назначения и дозировки. Я присмотрелся, моргая, когда буквы, и без того криво написанные, пускались в пляс, как бывает после контузии. Поднял глаза на Загорского, показал листок и пальцем, почти попав в нужную строчку, «убрал» аспирин. Тот кивнул согласно, говоря что-то Сироткину. Я качнул головой в сторону свежего шва на культе и показал «большой палец» товарищу военврачу третьего ранга. И поковылял обратно.

Два дня мы шли по исходному маршруту, минуя деревни и блокпосты, подгадывая время так, чтобы проходить их ранним утром или в вечерних сумерках. Два дня небывалого чуда, за которое платили, наверное, микроинфарктами и сединой в волосах, при каждой встрече с немцами. Ганомаг, чьи баки бойцы заботливо наполнили трофейным бензином, проблем не доставлял, работая вполне в духе германской техники с двигателями Майбаха. План, рождённый мной и вынужденно согласованный капитаном дивизионной разведки, работал точно так же. Мы входили в сёла и хутора, Саня, а иногда и сам Горбатюк, переругивались с полицаями или караульными, требовали горючее и провиант, забирали и уходили дальше. Прифронтовой бардак, неизбежный при таком быстром, молниеносном наступлении, играл нам на руку: никто не был в курсе всего, и никто не хотел брать на себя ответственность. Ничего нового. Но после выхода из каждого села, после прохождения каждого кордона, девчата рыдали, а бойцы матерились сквозь зубы.

Хуже всего было в Лиховке. Название села едва не оказалось пророческим, лиха чуть не хлебнули все.

Уже почти на выходе наш табор догнали два мотоцикла. С переднего соскочил унтер, решительно направившись к Сане, который так и катил на броне с видом человека донельзя занятого, но настолько же сильно уверенного в победе великого Рейха. Сегодня, перед выходом, они едва не сцепились с одним из бойцов. Тот, судя по жесту — вскинутой руке и щелчке каблуками сапог — неудачно пошутил на предмет того, что Саня — вылитый фашист. Их еле растащили тогда.

Унтер попросил у него, видимо, бумаги. Тот протянул, спрыгнув с Ганомага и вставая так, чтобы в случае стрельбы оказаться за телом немца. Кобуру он не застёгивал никогда, а выхватывать трофейный Люгер тренировался под присмотром Горбатюка каждый день. Получалось так, что глаз заметить не успевал. По крайней мере, мой. Чужой унтер-офицер проговорил что-то, и двое с карабинами наперевес шагнули к телегам. Прошли мимо, осматривая раненых, и начали поднимать тряпки. Я закашлялся, мотая головой, показывая бойцам не переводить стволов на фашистов. И поковылял, выбравшись из строя «пленных», размахивая руками.

— Найн! Найн! Гефар! Тифус! — судя по тому, как дёрнулись все, у меня опять громко вышло. И, кажется, я наконец-то услышал собственный голос на фоне надоевшего заунывного гула бормашины.

Я остановился у телеги, скрещивая руки, подводя и отдёргивая их от раненых. А потом ещё почесался подмышками и в голове. Немцы отскочили, крича что-то гневное, но карабины убрали. Саня махал руками, горячо убеждая в чём-то унтера, и вскоре мотоциклы развернулись и уехали. А ко мне подошёл фельдфебель Горбатюк и пожал руку. Молча.

На третий день, когда до Днепровского берега, выйти к которому рассчитывали в самом узком из доступных месте, оставалось, по прикидкам Палыча, не больше тридцати вёрст, настроение в отряде было отличным и боевым. Девчата смеялись, закидывавая головы, показывая белые зубы и тонкие шеи. Бойцы Горбатюка засматривались на них, улыбаясь так, будто глядели на любимых сестёр, танцевавших в городском саду или на деревенских вечорках. Оксана перешучивалась-переругивалась с Евсеичем и Сироткиным, с видом старых знакомых или соседей. Только Степан Маркович смотрел вокруг с прежним напряжением. Словно ему не полагалось шутить ни по должности, ни по ситуации. И я тоже в общем духовном подъёме не участвовал, постоянно слушая прежний звон внутри головы и тратя свободное время, которого бывало немного, на то, чтобы попробовать как-то обуздать дрожь непослушных пальцев.

Выход к очередной деревне и проход сквозь неё прошёл точно так же, как и предыдущие. Колонна шла на юго-восток берегом Днепра, надеясь к вечеру достичь населённого пункта, обозначенного на немецкой карте, как «Domotkan» — там ширина реки была наименьшей, чуть больше километра, если верить масштабу. Как Горбатюк предполагал переправить всех на «наш» левый берег, я не имел представления. Но там, если карта не врала, лес подходил к самой воде, и был достаточно густым. Значит, в нём можно было и переждать день, и навязать плотов. Отряд-табор пылил по захваченным фашистами землям Украины. Девчата, кажется, даже напевали что-то на ходу, судя по тому, с какой отеческой добротой поглядывали на них Пётр Семёнович и Сироткин. А потом все головы резко повернулись вперёд.

На дороге показались два чёрных легковых автомобиля. Они вынырнули из-за перелеска, приблизились быстро и встали, перекрывая просёлок. И из них показались солдаты Вермахта, такие, каких мы прежде не встречали. Они двигались не как ленивые тыловые крысы, не как суетливые снабженцы или замотанная маршами пехота. У этих в каждом движении была какая-то хищная, тренированная плавность.

Серая форма «фельдграу».