Рассвет русского царства. Книга 11 - Тимофей Грехов

Я через османского посла, Сулейман-бека, добыл ей композитный лук, и она из него уже клала стрелу в мишень со ста восьмидесяти шагов. А подрастёт, окрепнут плечи, будет бить и дальше, я в этом не сомневался.

Не всё, конечно, с Ивой было гладко. Баба да с оружием для этого времени дело неслыханное… дикое, почти богопротивное. На неё шептались, крестились вслед, а кое-кто и громче высказывался. Меня это, по правде, не трогало. Я навидался такого, что местные предрассудки мне были, как снег прошлогодний.

Но однажды дошло до прямого. Пришёл ко мне седой священник… откуда взялся я даже не сразу понял. Без поклона, без «здравствуй, боярин», сразу с порога начал меня учить. Как мне с женщинами в дому надлежит себя вести, как девку держать в строгости, что лук да нож это бесовское, а место бабы у печи да за вышивкой. Я сначала слушал молча, думал, выговорится да уйдёт. Но он всё не унимался, и голос повышал, будто перед ним отрок какой провинившийся.

Терпение у меня, чего скрывать, никогда длинным не было. Я встал и отправил его в долгое и весьма эротичное путешествие… в подробностях расписав, что с ним будет, если ещё раз мне на глаза явится. Он аж побелел и выскочил за дверь, придерживая рясу.

А наутро я поехал к митрополиту Кириллу. Сказал ему, чтобы следил за своими подчинёнными. И добавил, если не уследит, то я, пожалуй, начну и его, и всю церковь учить, как им жить и кого куда совать с поучениями. Кирилл всё понял с полуслова. Сказал что-то про то, что заблудшие овцы порой бредут не туда, но с тех пор седых наставников ко мне больше не присылали.

С Кириллом мы друзьями не стали, но и врагами не были. Скорее мы придерживались нейтралитета по отношению друг к другу. Возникали спорные вопросы, старались договариваться, идти на компромиссы… однако на вопрос, который я с ним обсуждал ещё при захвате Великого Новгорода — про церковную землю, мы решения не нашли.

И не знаю, понимал ли он, но я точно понял, что рано или поздно мы столкнёмся с ним в открытом противостоянии. Честно, у меня было желание сместить его, объявив государственным преступником, когда он уж явно принимал сторону венецианцев. Вот только Главу удалось перехватить переписку, из которой стало ясно, что Кирилл поддерживал Венецию не за золото, а из-за внутренних убеждений.

— Глав, а у тебя какие новости? — спросил я.

Он словно этой минуты и дожидался.

— Говорил я тут с одним ганзейцем, — начал он. — Из тех, что соль к нам привозят, а у нас воск берут. — Я кивнул, хотя чем он торговал мне было знать неинтересно.

— Ближе к делу Глав, а то мы так до ночи не разойдёмся.

— Хорошо, — ответил он. — В общем, поведал мне купец про одного рыцаря. Фон Вальдбранд звать.

— Вальдбранд, — повторил я. Имя ни о чём мне не говорило. — И чего в нём такого, что ты его до меня доносишь?

— А то, боярин, что года два назад про него вообще никто не слыхивал.

По его словам, выходило следующее. Объявился этот Вальдбранд в германских землях невесть откуда. Вроде как из королевства Шведского, но купец точно утверждать не брался. В общем, этот фон оказался человек не промах. Сперва он отличился в какой-то дорожной сваре и разбил шайку, что грабила купеческие обозы под Регенсбургом. Дело по тамошним меркам обычное, таких удальцов пруд пруди. Но потом была стычка покрупнее. Какой-то мелкий барон не поделил с соседом мельницу да брод, дошло до клинков, и Вальдбранд встал на сторону того, кто посильнее, да так ловко всё провернул, что чужую дружину раскидал малой кровью. А следом ещё одна драка, уже с настоящим войском, где он, говорят, не столько мечом махал, сколько головой думал. Зашёл с тыла, поджёг обоз, посеял панику. Враг побежал, не считая, кто кого бьёт.

И вот после этих-то стычек его и заметил Альбрехт IV. Взял в свиту, приблизил.

— И теперь, — сказал Глав, — он у герцога чуть ли нее правая рука. И Альбрехт его слушает и войско готовит. Хочет княжества германские под себя собрать, в один кулак.

Я кивнул. Дело, в общем-то, опять привычное. Вот только, если мне память не изменяла, объединение германских земель должно быть гораздо позже, ну я и сделал вывод, что, скорее всего, ничего у них не выйдет.

— Ну, собирает и собирает, — пожал я плечами. — Мне-то что с того?

— Так-то оно так, — Глав покачал головой. — Только купец сказал странное. Будто Вальдбранд этот не просто королевство хочет. А, как он выразился, истинно-чистое германское королевство.

Я нахмурился.

— Это как? Что значит… истинно-чистое?

Глав развёл руками.

— Я, Дмитрий, толком и не понял. Купец и тот плечами жал. Но кое-что повторил, что слыхал от людей Вальдбранда.

И начал перечислять.

Я слушал, и чем дальше он говорил, тем сильнее я хмурился. Глав, понятно, пересказывал коряво, со своими словечками, перевирая чужую речь. Но за этой корявостью проступало такое, от чего у меня заныли зубы.

Что есть, мол, народ избранный, особый, чище и выше прочих. Что кровь у этого народа благородная, древняя, и мешать её с чужой грех. Что слабых да увечных земля носить не должна. Что чужаки, инородцы, тянут державу вниз, и держава будет крепка лишь тогда, когда очистится. Что один народ, одна вера, один король и в этом сила.

Я сидел и не верил собственным ушам.

Это была не средневековая дурь про голубую кровь и право знатных. Знатные тут все мнили себя выше холопов, это в порядке вещей. Нееет… Глав, сам того не понимая, пересказывал мне то, что я слышал в прошлой жизни. На уроках истории, в фильмах, в книгах про самую страшную войну.

Арийская раса… чистота крови… сверхчеловек. Та самая мерзость, что в моём времени уложила в землю десятки миллионов и сожгла полмира.

— Что за бред, — вырвалось у меня. — Глав, ты ничего не напутал?

— Не напутал, боярин. Дважды переспрашивал.

Я молчал и думал.

— «Откуда, мать твою, в германских землях пятнадцатого века взялись эти постулаты?» —