Босс всех боссов - Наиль Эдуардович Выборнов

— У нас пока все не так плохо, — ответил я. — Но да, люди будут ходить в кино, чтобы отвлечься от того, что происходит. Так что я планирую неплохо заработать.

— Но да ладно, что мы о делах и о делах, — съехал с темы Капоне и заговорил.

Говорил он легко и много, и, кажется, искренне наслаждался тем, что ему приходится принимать гостей. И хотел отплатить мне за то, что я сводил его на оказавшиеся интересными бои в его прошлый визит. Потом официанты принесли блюда, и мы принялись за еду, с удовольствием запивая все это белым вином. Итальянским же.

Он разливался соловьем, я ел, слушал и смотрел на него. И думал. Усиленно думал.

Капоне ведь еще не верит до конца, что через год окажется в тюрьме. Или понимает, но не хочет об этом думать. Все эти суповые кухни, интервью газетам, демонстративная щедрость в благотворительности. Это попытка купить симпатию публики, среди которой могут оказаться присяжные.

Полезная попытка, да. Но как стратегия бесполезна. Можно было бы попытаться выйти на кого-нибудь из политиков, как это планировал делать я. Но он — слишком заметная фигура. Слишком заметная.

Я бы попытался сделать по-другому, наверное, в его ситуации. Рискнул бы. Обвинения держались на книгах и показаниях бухгалтеров, и вот их и нужно было попытаться убрать. Да, это все охранялось, и попытаться устроить покушение на свидетелей — это игра ва-банк. Но я сам именно так бы поступил, потому что если выгорит — дело развалится. Если нет… То все равно сидеть.

И вот сейчас я смотрел на без конца рассказывающего что-то Капоне и думал о том, вмешиваться или нет. Если его посадят, то он все равно никого не сдаст, он чтит омерту, и все это прекрасно знают. И даже в Чикаго ничего не случится особенного, тут крепкая структура.

Но мне нужно было решить — ценнее ли для меня Капоне на свободе, чем Капоне в тюрьме. Его имя, деньги и связи — это серьезный ресурс, который мне не хотелось терять просто так. С другой стороны…

С другой стороны он ведь мог стать следующим, кто станет претендовать на пост босса всех боссов. Вырасти в моего конкурента. Пока на него давят федералы, ему не до этого, но когда давление ослабнет, он ведь вполне может решиться.

А еще я думал о еще одной вещи, о его болезни. У него сифилис, причем запущенный. Этого не знает никто, а сам Капоне стесняется и предпочитает делать вид, что ничего нет. Но болезнь идет своим путем, уже затронула мозг. И если ничего не сделать, через несколько лет Капоне уже будет не тем человеком, которого все знали.

Если помочь ему… Может быть, тогда он решит, что обязан мне, и поддержит меня? Или помочь, но так, чтобы он не мог какое-то время участвовать в большой игре?

Я подумал немного, съел еще кусочек телятины, после чего проговорил:

— Аль. Мне надо с тобой серьезно поговорить.

Багси, который рассказывал анекдот, и которого я прервал на полуслове, посмотрел на меня, и я сказал ему:

— Бен, пройдись немного. Это не касается дела, по личному вопросу.

Тот кивнул, сгреб со стола пачку сигарет, которую сам же до этого туда выложил, и пошел к выходу. Метрдотель услужливо открыл ему дверь. Я тоже вытащил пачку, прикурил, сделал глоток вина. Выдержал паузу, короче, для того чтобы Капоне понял, что разговор серьезный.

Аль посмотрел на меня, на его лице все еще блуждала улыбка, но под ней появилось какое-то другое выражение.

— Что-то случилось, Чарли? — спросил он.

— Пока нет, — ответил я. — Но случится. И ты знаешь это, Аль. Тебя скоро посадят.

Он помолчал секунду, после чего кивнул:

— Да, все к этому и идет, судя по всему. Но мои знакомые говорят, что мне дадут год, может быть, два. Я же только недавно вышел, и вполне неплохо провел время, даже как-то отдохнул от забот. Потом, правда, сразу попал в эту историю с Маранцано.

— Аль, она тебя даже не коснулась, всю работу сделал я, — сказал я. — Но я хочу поговорить кое о чем другом. Никто не даст тебе года или двух. Тебя сознательно хотят утопить, и посадят тебя лет на десять, не меньше. И досрочно никто не выпустит.

Капоне взял бокал вина, отпил, после чего сказал:

— Я знаю, Чарли. Поэтому и делаю, что могу.

— Суповые кухни не помогут, — сказал я. — И газетчики не помогут. Симпатия публики на суде не считается доказательством. У них цифры, Аль. У них твои книги и твои люди.

— Мне предлагали попытаться добраться до них… Но пока я тут — это опасно, боюсь все только ускорить. И я пытаюсь договориться.

— Эти твои друзья, они возьмут деньги и не смогут ничего сделать, — ответил я четко, потому что знал все из будущего. — Это слишком большое дело и слишком много внимания. Никто не захочет прикрывать тебя на виду у всей страны.

Он замолчал, улыбка стала немного растерянной, но он все еще улыбался. А я решил пойти ва-банк. Все-таки он мне ничего плохого не сделал, и наоборот, может быть полезным. Только вот то, что я сейчас скажу, может начать войну между Нью-Йорком и Чикаго. Если он воспримет меня неправильно.

— Я скажу тебе еще кое-что, — сказал я. — И ты выслушаешь меня до конца, потому что это важно.

Он посмотрел на меня.

— Я знаю о сифилисе.

Улыбка моментально исчезла с его лица, будто кто-то выключателем щелкнул. Маска, которую он носил так долго и так убедительно, сползла моментально. И передо мной сидел просто растерянный и испуганный человек, который явно не знал, что сказать.

— Откуда… — начал он.

— Неважно откуда, — ответил я. Не мог же я сказать ему, что прибыл из будущего, откуда все знаю. — И я никому не говорил, ни одной живой душе. Важно только то, что ты болен, и ничего с этим не делаешь. А делать надо.

Он ничего не ответил, а я продолжил.

— Послушай меня, Аль, — сказал я. — Если ты ничего не сделаешь сейчас, через десять лет тебя не будет. Не умрешь, но перестанешь быть тем, кто ты есть. Начнешь медленно сходить с