Товарищ политрук. Том 2 - Евгений Колдаев

пост. Мотор гудел. Я у этого… У ополченца — то одного спросил. Их тут двое. Там говорит улица налево к станции ведет. Дорога хорошая. А обвод дальше, где-то с километр. И там в склады налево уходит, а если прямо, то к мосту. Вот.

— Спасибо боец. — Мы с лейтенантом переглянулись. — А что фрицы?

— Да что. Тут же дым. Не видать ни черта. Мы копаем и они копают. Метров триста, говорю. Мотор. Но думаю они не прямо чтобы на дороге. Прикрылись небось в домах. Мы — то не полезли. Страшно малость. Так, посмотрели, послушали. Чтобы понять, где гады эти сидят.

— А дальше?

— А дальше — то не ходил никто.

— У реки?

— А по реке тоже не ходили. Но. Там же как? От крайних домов до этой, как ее… — Он задумался, не вспомнил. — До реки, через которую мы лезли, не далеко. Меньше километра. Если полезет кто, можно и пулеметами бить. У немцев — то они больно злые. Эти их швейные машинки. Косторезы чертовы. Хорошо мы южнее перешли. А то…

Он шмыгнул носом, показывая что полезли бы здесь, и все было бы очень плохо.

— Спасибо. — Я хлопнул его по плечу. — А у вас здесь пост значит?

— Да, товарищ политрук.

— А что местные?

Его лицо стало смурным, глаза опустились. Даже с учетом повязки было видно, что не хочется человеку об этом говорить.

— Так чего?

— Да чего, товарищи? — С тяжелой интонацией выдал он. — Кто-то ушел. А кто-то… — Вздохнул, засопел. — Мы с Федотом там… Хоронить — то некогда. Но… страшное дело в общем.

На душе моей стало тяжело. Не все ушли, кто-то не захотел покидать свои дома. Решил, что под немцем как-то проживет. А кто-то банально не успел. Старики, дети. Куда днем — то идти. Может были и те, что думали до ночи посидим, а там может в темноте. Страх, паника, куда деваться, когда немец везде. Убьют же. А здесь пожар. И работа пулеметов, пробивающих насквозь стены. Откуда мирным жителям про такое знать. Стены дома то берегут, защищают. Вот и здесь… Думали, что схоронятся до времени.

Я повернулся к лейтенанту.

— Ну что, товарищ Архипов? — Голос звучал холодно. — Идем через дома. Предлагаю даже не первые дворы, а вторые или третьи.

Он кивнул.

— Толково.

— Бывай, боец.

— Спасибо, товарищи.

Красноармеец смотрел как мы осмотревшись по сторонам, натянув поудобнее самодельные маски, пропитанные водой, двинулись в дым. Вздохнул, закашлялся, и вернулся на свой пост.

А мы двигались.

Слева дома дымили, огонь сюда еще повсеместно не дошел. Полыхало только несколько домов, целенаправленно подожженных фрицами при отходе. Но не так много их было, как в месте боя и дальше к МТС. Тут видно врагов было меньше, и усердность по выполнению приказа о поджогах снизилась.

Шли через дворы, озирались, пригибались. Двигались перебежками, прикрывали друг друга. Замирали, вслушивались. Разведка ушла чуть вперед и вправо, ближе к окружной. А мой отряд немного отставал и двигался по местности, где было больше дыма. Горели сады. Пара изб на нашей стороне уже догорали. Видно минут двадцать назад они были настоящими факелами, а сейчас поутихло пламя, но постепенно пожар распространялся на соседние постройки. Через кустарник, траву, через деревья и хозяйственные постройки. Но все же прямо плотной стены дыма и огня, как западнее, здесь не было.

Начали обходить как раз один из таких очагов.

Зараза.

На тропке, ведущей от обвалившегося, обугленного дома, лежала женщина. Лужа крови под ней явно показывала, что мертва. Дальше, метров пять, еще силуэт. И еще. Мы замерли, зубы скрипнули. У стены были расстреляны люди. Обугленные остатки. Все было в дыму, но ветерок удружил, показал нам правду этого места. Весь ужас войны. Так показал, что на лице под маской желваки заиграли, а рука с силой вцепилась в цевье трофейного пистолета — пулемета.

— Суки! — Процедил я.

В носу защипало. И не только виной тому была ужасная вонь жженной ткани и плоти. Злость, неимоверная злость накатывала на меня волнами. Эти твари подожгли дом, а когда люди стали выбегать, убили всех. Вообще всех. Почему так много? Как же так? Кто знает кого приютили здесь хозяева.

Смотрел и сердце мое кровью обливалось. Старики, женщины и… дети.

От увиденного хотелось выть по — волчьи и понимание сразу пришло, почему тот красноармеец глаза опустил. Опутисшь тут, вспомнив такое.

— Товарищ… — Прогудел Бережной. — Там… Там плачет кто-то.

Прислушался. Правда. Еле слышно, хнычет.

— Вы здесь. — Процедил и не думая рванулся вперед. В дым. В жар. Плевать, если там кто-то есть, надо. Хоть кого-то! Спасти! Давай! Вадим Иванович! Давай!

Трава дымила, ноги ощущали идущий от нее жар. У дома мне делать было нечего. Там все трупы. Даже если не от пуль, то от жара. Выжить никто не мог. Но где же ты? Где ты милая? Дорогая моя?

Вдох. Как же тяжело. Даже маска не защищает. Смрад такой, что хочется выплюнуть легкие. Давит ужасно. Кислорода не хватает. Тело, словно в само пекло спустился. От всего идет жар, горит огнем.

— Где ты? Я свой! Я помочь пришел! — Проговорил. А сам искал глазами.

Клумба, дерево, какие-то постройки. Все черно, дымит, глаза слезятся и изображение плывет.

Шаг, второй, третий. Да где же?

До ушей вновь донесся стон. Слева. Кто-то хныкал. Но там… Какая-то рухлядь обугленная. Шипит. Звук плескающейся воды. Почему? Откуда?

Бадья!

Я рванулся вперед. Деревянная кадушка, бочка литров на… Да черт знает на сколько. Наверное средний человек может влезть, обмыться в жару. Прострелянная сверху, очередь дали, щепу выбило, но не развалило.

Подбежал.

И правда, там в воде сидела девочка. Мокрая, грязная. Как только услышала меня, затаилась, нырнула. Ей было страшно, очень страшно, и я понимал почему. Она увидела такое, от чего и взрослый может сойти с ума. Ее чуть не убили, спряталась как могла и вода, вода спасла ей жизнь. А вылезать. Как? Страшно ей было. Безмерно. Сиди дальше и задохнешься дымом.

— Иди сюда, милая.

Я засунул руки в спасительный бочонок. Вода нагрелась, но не обжигала. Это ее и спасло. Ухватил, потащил. Она попыталась отбиваться, но почти сразу сдалась и уже когда вынул ее, разревелась.

Я резко помчался обратно, прижмал к себе, гладил, говорил что-то. Десять шагов, пятнадцать и вот они мои красноармейцы, занимающие позицию, стоят в полуприседе, озираются по сторонам. А тут все глаза на меня.

— Товарищ… — Начал было Трубицын.

— Шишкин, ты берешь ее и к нашим. Живо. Найди санинструктора. Может