Товарищ политрук. Том 2 - Евгений Колдаев

Присел рядом, навалился.

Он мотал головой, не отвечал. Стонал.

Быстро обезоружил, отбросил нож. Подсумки с гранатами. А то еще подорвет нас двоих. Конечно колотушками это сделать сложнее. Там не чека, но чем черт не шутит. Отвесил пощечину, вторую. Чтобы быстрее в себя пришел.

Увидел как во двор вбегают разведчики, озираются по сторонам, двигаются дальше.

Славно. А я тогда займусь допросом.

Вбежавших двоих, сразу же начавших контролировать сектор и дом, прикрывали подходящие следом. Группа постепенно просачивалась за границу пожара и задымленной зоны. Окружала бронемашину и дом справа от нее.

Но все было не так хорошо.

Дальше, в массиве застройки, я услышал крики. Фашисты. Оборона у них здесь слабая, отряды, контролирующие улицу. Основные силы, судя по всему, еще не подоспели. Но, это враг. Он создаст нам проблем. Рыкнул, заработал мотор метрах в трехстах. Скорее всего еще одна бронемашина, чтобы перекрыть все пространство сплошным потоком огня. Как близко сидит их пехота, когда ее ждать? Черт! Быстрее!

Где-то дальше, по правую руку, тоже шумели немцы. Те, что вышли и контролировали реку. Разворошили мы гнездо. Ох и разворошили. Времени нет, считай нет вообще.

Устроился поудобнее над пленным, схватил фрица за грудки, тряхнул. Следил за руками. Мало ли что удумает. Он хныкал, мотал головой. Шептал что-то. Молится гад?

— Где еще твои? Сколько вас?

— Я не… Не знаю. — Рожа его перекошена. — Мы в доме. Ганс наш… Он злой дюже был. Мы… Тут же дым. Не видать ничего. А дальше огонь. Стрельба! Как… Как вы?

Тряхнул его еще раз. Дал понять, что не он задает вопросы.

— Какой приказ?

— Держать оборону.

— Почему вас так мало?

— Я… Я откуда? — Шмыгнул носом. Так-то он не выглядел истинным арийцем с их агитационных плакатов. Обычный мужик лет тридцати, среднего телосложения. Типичные на вид немец, чем-то похожий на того, что я допрашивал еще в батальонном штабе шестой стрелковой. Где с Потапчиком познакомился и начал раскручивать всю эту историю немецкого наступления. Тоже что ли австриец?

— Говори! — Врезал ему в плечо. — А то ударю ниже, по кости.

Лицо мое говорило само за себя. Раз сказал, сделаю.

— Я… Я простой… — Он начал мямлить. — Я не…

— Скажи еще австриец и инженер, а не солдат.

Помним мы такую песню, слышали. Тряхнул его еще раз. Глаза допрашиваемого полезли на лоб. Его трясло от ужаса. Он точно понимал, что пощады не будет. Знал за что его тут пустят в расход при первой возможности.

— Ганс ваш унтер?

— Да, Да… Не убивайте. — Заныл он.

— Сколько вас здесь?

Глаза его расширились.

— Сколько⁈

Крики фрицев приближались. Красноармейцы осматривали территорию. Краем глаза я видел, что лейтенант подозвал радиста. Они переговариваются, машут руками. Что-то друг другу доказывают.

К бронемашине подскочил боец. Примерно так же как и я, запрыгнул, глянул, что внутри ханомага, присвистнул. Перевалился внутрь.

— Целый. Братцы. — Донеслось оттуда глухо. — Крови только…

— Сколько? — Я продолжал допрос фашиста не желающего говорить что-то толком. Саданул уже ближе к ране. По ноге, совсем немного выше.

В глазах допрашиваемого все сильнее зрел нарастающий, невыносимый ужас.

— Одиннадцатый моторизованный полк. Мы, одиннадцатый!

— Весь?

— Не знаю! Нет. Часть южнее. Думаю южнее.

— Танки! Где ваши танки?

— Не знаю! Я не знаю! Я пехотинец! — Заорал он истерично. — Не надо! Не убивайте!

— Скажи где танки и будешь жить. — Прошипел я, смотря ему в глаза. Интересно, понял ли он что я вру. Гарантировать ведь я ему ничего не мог. — Что ты видел? Что⁈

— Я видел… Да… видел! Две старые тройки у какого-то склада. Там… Там ваши трактора! Железяки. Мазут! Горит! Дьявол! Здесь все! Все горит! — Он засопел, но почти сразу продолжил, опасаясь что я сделаю ему очень и очень больно. — И еще два здесь! Я видел еще два. Вроде два. Но есть еще. Думаю есть!

Еще бы. Они же танковая дивизия.

— Остальные! Где целый полк? — Черт знает сколько у них по штату полков. Задумался на миг. Тот фриц, которого я допрашивал первым, тоже был из этой дивизии. Но вроде номер полка другой. Как же здесь все перемешалось. Черт! Получается, как минимум два моторизованных полка и один танковый. Не может быть меньше трех. А больше? Штатную структуру танковой германской дивизии на память я не помнил.

— Говори!

— Не знаю! — Заревел он. — Я не знаю! Думаю… Думаю север, они ушли на север.

— Что там?

— Я просто солдат. Не надо. Прошу. У меня семья. Мама! Мама!

За спиной услышал движение. Это был Трубицын. Подскочил рысцой, глянул на меня, на фрица. Замер рядом.

— Не надо, прошу. — Стонал немец.

Поднял взгляд. Вдруг чего красноармейцу надо. Но он молчал.

Василий смотрел на меня совершенно иным взглядом. Не тем, что я запомнил когда мы встретились. Изменилось с ним за это время что-то. Еще суток не прошло с нашего знакомства, а, казалось, постарел красноармеец Трубицин и суровости в нем прибавилось.

— Он тех… Там… — Проговорил красноармеец, смотря на него, потом на меня. И в словах я такую злость слышал, что не передать.

Понял о чем говорит этот человек.

— А кто ж еще? — Ответил холодно на немецком, как-то не переключился. — Думаю он. — Перешел на русский. — Да.

— Нет… Нет, приказ… У меня приказ был. Это Ганс. Это все он. Он… А я… — Видимо понял о чем речь и выдал себя. Убийца!

Уставился на него, тряхнул.

В глазах немца увидел панический ужас. Он задергался, но почти сразу замер. Сил даже двигаться уже не было. Пришло понимание, что мы говорим о его жизни и смерти. И о том, что сделали они, когда поджигали дома.

Вася медленно навел на фашиста дуло винтовки.

— Ты их всех? Там?

— Что… что он говорит? Пожалуйста… Прошу… У меня… У меня семья! — Вначале ныл, а потом взревел он. — У меня был приказ. Я… Это все Ганс.

— Ганс. Уже. Мертв. — Проговорил я спокойно.

Глянул на Василия, на фашиста, обтер руки о его китель, толкнул от себя, поднялся. Тот застонал, запричитал, начал говорить что-то. Попытался ухватить меня за руку, потом за ногу. Дернулся, чтобы перевалиться и уползти.

Но…

Хлопнул выстрел, фриц замер.

Мы понимали с Трубицыным друг друга без слов. Я не мог отдать ему приказ убить, пленный как никак. Но и не мог, не имел такого права, остановить его. После того, что увидели, после того что пережили. Сам красноармеец Трубицын должен был принять решение. Сам для себя.

Да или нет.

И