Абиссинец 1890. Том 6 - Сергей Насоновский

Матвей Савельевич тоже это заметил.

— И как сам Павел Федорович к этой версии отнесся?

— Много чего он мне сказал, — отрезал дядька. — Можно сказать, выговор устроил.

— Вам-то за что? — Семен перестал вертеть кружку.

— За то, что мы одного из самых доверенных его людей едва не объявили изменником со слов преступника, а доказательств нет.

Аркадий Игнатьевич поднялся, прошел к окну и продолжил:

— Ставров при Унтербергере не первый год. Через него проходит часть закрытой переписки, дорожные бумаги, служебные распоряжения. Еще в Хабаровке он вел дела канцелярии. Павел Федорович знает его лично и привык доверять. А тут ночью являюсь я и докладываю, мол ваш старший делопроизводитель, возможно, работает на противника.

— Но Руднев его назвал, — заметил Семен.

Дядька резко обернулся.

— Вот именно. Назвал. Так он мог любого назвать. Эта паскуда даже протокол подписать отказалась, и свидетелей при допросе, которым Унтербергер доверяет, толком не было. Он может решить, что так между ведомствами счеты сводят. К тому же заслон мы не взяли. В квартире Ставрова чисто, в кабинете чисто, все запросы проведены установленным порядком. А мы уже успели снять его с работы и посадить под караул.

Дядя снова сел.

— Унтербергер меня прямо спросил: «Вы не понимаете, чего они могут добиваться?» А потом сказал: «Разделяй и властвуй, Аркадий Игнатьевич. Сегодня преступник назовет мне Ставрова, завтра моего адъютанта, послезавтра начальника конвоя. Если я по каждому такому слову начну выбивать из службы людей, которым доверяю, противнику и стрелять не понадобится».

— Крепко же он вас отчитал, — вздохнул Рогов.

— Достаточно, — буркнул дядька. — Сказал, предупредить его я был обязан и выезд остановил правильно, но с задержанием Ставрова явно опростоволосился.

— А Ставров? — спросил я. — Что-нибудь говорил?

— А как же. Когда понял, куда все идет, решил еще добавить. Напомнил, что его среди ночи отстранили от службы по оговору преступника, а выезд военного губернатора отменили из-за непроверенных сведений. Потом аккуратно подвел к тому, что подобные действия при желании можно рассматривать едва ли не как помощь врагу.

Семен поставил кружку на стол.

— Вот паскуда.

— Погоди. Тут Унтербергер ему рот закрыл сразу.

Аркадий Игнатьевич немного успокоился.

— Ставров начал рассуждать про государственную измену, а Павел Федорович ему сказал: «Что здесь измена, Петр Валерианович, а что нет, определять буду я. Выезд отменен по моему распоряжению. Подставной поезд отправлен с моего разрешения. К господину Громову у меня претензии иного свойства».

— Значит, — я невольно улыбнулся, — все-таки не совсем нас сдали.

— Очень смешно, — буркнул дядька. — Меня там четверть часа полоскали, как малолетку.

— Значит, губернатор Ставрову поверил? — спросил я.

— Да нет же! — Аркадий Игнатьевич хлопнул ладонью по столу, кружка подпрыгнула. — Чего вы оба цепляетесь за «поверил — не поверил»? Унтербергер не мальчишка какой-нибудь. Ставрова отпустили не потому, что он святой, а потому, что держать человека под караулом оснований нет.

Дядька выдохнул и уже спокойнее добавил:

— Павел Федорович прямо сказал, что подозрение осталось. Только одно подозрение еще не основание ломать человеку службу и репутацию. Тем более тому, кому он доверял несколько лет.

Я переглянулся с Семеном.

— Значит, Ставров уже в управлении?

— Уже. Кабинет распечатали, бумаги вернули, караул сняли.

— А губернатор?

— Завтра после рассвета собирается выезжать.

Семен уставился на него.

— Все-таки поедет?

— А чего ты ждал? Что он до весны в резиденции запрется? Он мне так и сказал: если после одной такой угрозы перестанет ездить по собственному краю, покушение можно считать удавшимся и без выстрелов. Конвой, конечно, усилят и предупредят. Порядок движения определят перед самым выходом.

— А Ставров? — спросил я.

Дядька посмотрел на меня и невесело усмехнулся.

— А Ставров едет вместе с ним.

— После всего случившегося? — Семен даже привстал.

— Именно после этого. И тут Унтербергер тоже прав. Ставров прибыл из Хабаровки по службе, занимался дорожными бумагами и должен сопровождать их обратно. Если губернатор признал, что оснований держать его под караулом нет, запрещать ему ехать по служебной надобности тоже нелепо.

— Удобно вышло, — пробормотал Рыжий.

— Не то слово.

Аркадий Игнатьевич взял папку, но тут же сердито бросил обратно на стол.

— Самое поганое, что теперь мы имеем то же, с чего начинали, и даже меньше. Руднев мертв, Савин ушел, стрелок появился, а зацепок к нему нет. Ставров снова на месте, предъявить ему нечего. И после сегодняшнего губернатор еще дважды подумает, прежде чем позволит мне тронуть кого-нибудь из своей канцелярии.

Он замолчал и посмотрел на карту.

— Так что делать-то будем? — спросил Семен.

Аркадий Игнатьевич не ответил сразу.

Потом поднялся.

— Сначала отдохните и приведите себя в порядок. Час вам на все про все.

— А сами?

— Подумать мне надо хорошенько, Семен. Благо это мне еще не запретили.

Рыжий промолчал и вздохнул. На сон времени, конечно, не было. Я поменял повязку на боку, поел и прошел в соседнюю комнату, где лежало оружие. «Ли-Метфорд» стоял у стены, рядом были патроны, купленные во Владивостоке, и те, что из Лончаково привез.

Семен появился в дверях и тоже покосился на винтовку.

— Чую, Андрюха, скоро она пригодится.

— Очень даже может быть…

Через час мы собрались за столом в большой комнате. Аркадий Игнатьевич разложил карту северного тракта и копию нового расписания губернаторского выезда.

Дядька долго молчал. Водил пальцем по дороге, останавливался возле поворотов, прикидывал расстояния между станциями, потом снова возвращался ближе к городу.

Наконец еще раз пробежал взглядом по карте и сложил ее.

— На подготовку у нас осталось три часа.

Матвей Савельевич задержал его вопросом:

— Как будем работать, Аркадий Игнатьевич?

Дядька на мгновение задумался, словно еще раз проверяя принятое решение.

— Имеется у меня одна задумка…

Глава 11. Двойная тень

Аркадий Игнатьевич снова развернул карту северного тракта. Рядом лежала копия нового расписания губернаторского выезда. Дядька водил карандашом по дороге, останавливался у поворотов и зимников. Я давно приметил эту его привычку.

Когда решение уже созрело, он начал объяснять все быстро и по делу. Если замолкал, значит, еще прокручивал задумку в голове со всех сторон. Молчание затянулось,