Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

— Марк быстро перевел разговор на другую тему. — Ватиканское поле и вилла в Фалериях много капусты могут давать. А ее солить можно. Беднота зимой за милую душу сожрет. И хранится она долго, хоть до весны. Это не хлеб, который черствеет.

— Давай попробуем, — к удивлению Марка, архидьякон согласился. — Блюдо это постное. Почему бы и не дать людям. Нет в нем греха. Делай, Марк.

— Господин! — в дверь постучался монашек-посыльный. — Его святость диспенсатора Марка к себе требует.

— Господи, помоги мне!

Марк утер пот со лба, а Целестин сверлил его недоверчивым взглядом, пытаясь разгадать, чем же провинился этот парень.

— Иди, раз зовут, — сказал Целестин. — Покажись потом, а то на тебе лица нет. Как будто за спиной стая волков бежит.

Марк пошел по коридору в сторону покоев епископа. Они на втором этаже половину левого крыла занимали. Там и рабочий кабинет, и личная молельня, и библиотека, и даже спальня. Марк папу дураком не считал и понимал, что этот разговор неизбежен. Он к нему был готов. Заходить в такие кабинеты без козыря в рукаве — чистое безумие, особенно когда использовал человека подобного уровня втемную.

— Что нас спасет? — бормотал он. — Только быстрота и натиск. Безумие и отвага. Никакой пощады врагу! Давим без остановки.

Он вошел в приемную и спросил секретаря с дьяконской перевязью:

— Как его святость сегодня?

— Суров, — ответил тот, разматывая папирусный свиток. — В искушении гнева пребывает. А почему, не пойму. Как гонец из Капуи прискакал, так и ходит черный, словно туча.

— Помилуй меня, господи!

Марк вытер пот со лба и перекрестился. Увидев огромные глаза дьякона, понял свою ошибку. Перекрестился он по православному обычаю — слева направо, размашисто, от плеча до плеча. И впрямь, не бывает атеистов в окопах под огнем. Тут речь о его судьбе идет, не меньше.

Он вошел в знакомый до боли кабинет. Тут же плюхнулся на колени и опустил голову. В Риме не принято подобное. Так только кающиеся грешники поступают, что просят благословения. Папа молчал, не подал руки для поцелуя, как обычно, и даже посохом не огрел. А вот это совсем плохо. Марк торопливо заговорил.

— Покаяться хочу, святой отец. Снимите камень с моего сердца. Ведь вы, как пастырь, не можете мне в такой милости отказать. А когда исповедь примете, решите, что со мной сделать. Грех мой велик, я любое наказание приму.

— Говори, — изумленно посмотрел на него папа.

Он явно растерялся. Марк отвлек его от уже принятого решения. Изможденное лицо заиграло морщинами. На нем появилось недоумение.

— Я вашу святость обманул, — заявил Марк. — Я знал, что сенатор Меммий лгун, и я соврал, чтобы дочь его спасти.

— И чтобы доходы не потерять, — с неприятной усмешкой заявил Бонифаций. — У тебя доля со всего, что Меммии растят. Разве не так?

— Не без этого, — признался Марк. — Но и девчонку жалко было. Ее ведь даже родня бросила. Казнили бы.

— Не притворяйся еще большим дураком, чем ты есть, — проскрипел Бонифаций. — Смерть ей не угрожала, и ты это знаешь. Штраф наложили бы на эту семью. Император не станет рубить голову знатной девице. Он бы ее помиловал. Ты же сделал так, чтобы Меммиев вообще осудить не могли. Август Гонорий — весьма благочестивый государь. Он уже услышал, что церковь чудо сотворила, и возрадовался. Слава богу, никто не посмел ему правду сказать. Ведь по всей Италии молва о чуде идет. Даже Аниций Басс рот закрыл. Ты, негодяй, из-за ничтожной выгоды меня в свое мерзкое вранье втянул. Едва посмешищем не сделал!

— Свою выгоду не отрицаю, господин, — заявил Марк, благоразумно не упоминая, что выгода вполне ощутимая. — А еще вторая дочка Меммиев мне нравится. Она попросила сестру спасти. Я ей ни в чем отказать не могу. Как дурачок становлюсь.

— Закончил исповедь? — неприязненно посмотрел на него папа.

— Нет, господин, — произнес Марк. — Милости прошу. Я свой грех сознаю и готов за него заплатить. У всего есть своя цена, даже у лжи епископу. Моя цена такова: посланник апостольского престола языческое царство в христианство обратит, и епархию там устроит.

— Что-о? Да ты обезумел? — папа неприлично раскрыл рот, глядя на Марка остановившимся взором.

— Я когда-то обманывал? — поднял голову Марк.

— Только этим и занимаешься, — усмехнулся вдруг Бонифаций, с кряхтением вставая из-за стола. — Ты же прямо сейчас каешься мне во лжи.

— Разве я нарушал свои обещания? — поправился Марк. — Царство Гарамантида примет крещение в течение двух лет. Там будет епархия. А епископы Карфагена и Александрии пусть идут в задни… Ай!

Бонифаций подошел к нему, и крепкий посох стукнул прямо по спине. Удар. Еще удар. Папа колотил его, не жалея сил, но у Марка отлегло от души. Если бьет, значит, простит. Примета верная.

— Не смей, негодяй, святых отцов срамными словами хаять! — назидательно заявил Бонифаций, закончив пастырское вразумление. — Ты мальчишка, наглый плут. Думал, я не узнаю про Меммиев? Да всей Капуе ведомо, что он притворяется. Мне тамошний епископ все подробно написал. Как ты царство в христианство обратишь? Или опять не скажешь?

— Почему? — поднял глаза Марк. — От вас у меня секретов нет, господин. Торговля. Гарамантида понемногу умирает. Ее поля поглощает песок. Они молятся демонице Танет, госпоже пустыни. И они сейчас злы на нее. Если мы дадим им источник дохода, они наши с потрохами.

— А у тебя такой источник есть? — спросил папа, выплеснув первый гнев.

— Есть, — кивнул Марк. — Гараманты на торговом пути сидят, но он почти мертв. Если этот путь оживить, для всех польза будет. И для церкви, и для казны августа.

— И для тебя? — уточнил папа.

— Хотелось бы немного заработать, — скромно опустил глаза Марк.

— Знаешь, — папа сел за стол и откинулся на мягкую спинку. — Я ведь с учетом заслуг хотел тебя всего лишь от должности отставить и заказов диаконий лишить. Сначала еще думал из Рима тебя изгнать, но тут дьякон Лев первый кодекс принес и с ним образ Богоматери. Сказал, ты его надоумил. А теперь ты мне предлагаешь целое царство крестить. И не где-нибудь, а в Ливии. Под самым носом