Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

— Ну, точно, спятил, — растерянно переглянулись девушки. — А ведь скоро зерно Меммиев пойдет. За зерном — вино, а за вином — масло. Там тоже работы хватает, братец.

— А диаконии? — всхлипнула вдруг Фауста. — Все через нас идет. И готовый хлеб тоже. Не жалеешь собственных сестер! Я уже и забыла, когда просто на лавочке сидела. Мне четырнадцатый год. Замуж скоро. Молодость-то проходит! Мы с Летой день и ночь с цифрами. Первые счеты уже в переделку отдали, на них костяшки лопнули.

— Найму помощь, — сдался Марк. — Ведите своего египтянина.

— И вообще! — заявила Лета. — Хватит уже людей в отцовской беседке принимать. Он ее построил, чтобы с матерью пирожные есть. А как ни выглянет, ты в ней сидишь. Имей совесть! Свой таблинум заведи. Пусть туда люди приходят. И дела тоже там будем вести, а не в спальне. Милуюсь с мужем, а сама на гору старых таблиц смотрю и вспоминаю, не пропустила ли чего. Я, между прочим, в постель совсем не для этого ложусь.

— Может, таберну какую снять? — задумался Марк, и девочки одновременно кивнули.

— Мы ее уже нашли. В доме, где Евтихий зеленью торгует. У него сосед помер, а лавка сдается.

Ну вот, думал Марк. Уже до собственного офиса дорос. С приемной, секретаршей и кофейным аппаратом. Кстати, небольшое угощение и вино надо поставить. Это народу понравится…

— Марк! — позвала его Лета. — Мы по делам пришли. Ткацкая мастерская ни нуммия не дала до сих пор, а в термополии на Патрициев выручка упала. Хозяин клянется, что народ не идет, но я почему-то думаю, что он этот… как ты тогда сказал… Крыса он! Вот!

* * *

— Ма, солнце встало. Я на службу пошел.

Зоя зевнула, поднялась с кровати и критически оглядела сына. Он совсем взрослый. Секунду стукнуло четырнадцать… Нет, тринадцать. Или не стукнуло? Зоя даже под пыткой не вспомнила бы, когда и кого родила. Этот вроде бы рожден зимой. Или в начале весны… Нет, зимой, она рожала в холод, у жаровни. Или такая весна холодная приключилась? А неважно. Важным было то, что ее сын одет в новенькую тунику, подпоясанную кожаным поясом с бронзовой пряжкой. И то, что на ногах у него крепкие сандалии, а на боку — сумка с восковой таблицей, как у настоящего нотария.

— Красавец! — восхитилась Зоя, в порыве чувств обняв сына.

— Мам! — попытался вырваться тот. — Хватит уже. Я теперь не мальчик из лавки. Я актор (1) самого рекса. Понимать надо! Еще на людях обниматься полезь. Засмеют.

— Да уж, — утерла слезу Зоя. — Счастью своему не верю. Один сын в церкви служит, другой в настоящую школу ходит, третий целым актором стал. Знать бы еще, что это такое… Гунна бы к делу приставить, а то бегает с мешками на плечах и ножи бросает. Тьфу!

— Так старший велел, — насупился Секунд. — Не тебе об этом судить.

Зоя захотела отвесить сыну затрещину. Уже и руку подняла, но не решилась. Мальчишка смотрел на нее взглядом взрослого мужа. Он даже не думал прикрыться, как делал раньше. Что-то в его глазах появилась такое, отчего рука Зои бессильно упала.

— И впрямь, — грустно хмыкнула она. — Не бабье это дело. Моя забота теперь выручку из лавки сдавать. Сплю до обеда, как сенаторша какая.

— Тебе сон на пользу, ма. Ты у меня красотка, — уверил ее Секунд и убежал, не подставив щеку для поцелуя. Совсем взрослый.

Зоя села у окошка, рассеянно слушая болтовню Евфимии и Мириам. Она теперь в доме Евфимии жила, потому как из старой инсулы выселили всех. Там ремонт идет. Они с Купидоном в одной комнате поселились, а дети — в другой. Купидон с ночи по делам ушел. Сказал, что ненадолго. Склад ограбят в Заречье, и сразу вернется. Потом отоспится и пойдет с Гунном в развалины, будет учить сына ножом работать.

Она взяла полированное бронзовое зеркальце и критически взглянула на себя. Да, немолода, четвертый десяток идет. Но от сытной еды, долгого сна и регулярной любви она похорошела, сбросив лет семь. Подтянулась обвисшая было кожа, и пропала мелкая сеточка на щеках, превратившая ее в старуху. Ей лет двадцать пять на вид. Те двадцать пять, что у дорогой шлюхи, а не те, что у замученной работой пекарши или крестьянки. На нее снова мужики оборачиваются. И улыбаться она стала. Новые зубы из слоновой кости выточены, и прикручены намертво золотой проволокой. Масткр-дентифекс уверил, что если ими не кусать, долго простоят. Она и не кусает, бережет свою новую красоту. Даже хлеб есть бросила, кашу лопает. Зоя оскалилась, придирчиво осмотрела зубы и осталась довольна.

Она села у окошка и прислушалась к досужей бабской болтовне. Может, и ей найдется что сказать. Почтенные матроны понемногу начали принимать ее в свой круг. По крайней мере, уже не гонят…

А Секунд в это время уже пересек мешанину переулков и выскочил на улицу Патрициев. Старший сказал, в Субуре когда-то сам Юлий Цезарь жил. Тот, в честь которого базилика названа, где Прима судили. Секунд без понятия, кто это, но раз такую красоту отгрохал, важный человек был. Сейчас в Субуре знать не селится, а улица эта застроена привычными инсулами. Где в пять этажей, где в шесть. И везде живет рабочий люд. Термополий в середине Патрициев стоит. Один из нескольких, что на этой улице. Римляне, как бы бедны ни были, жрать себе не готовили. Да и негде им готовить. Сгоришь к демонам.

Кабатчик только открылся, а потому скучал, меланхолично помешивая в долии чечевичную кашу. Посмотрел критически, а потом убавил углей под горшками. Не приведи бог, еще пригорит.

— Здравствуй, почтенный, — вежливо обратился к нему мальчишка.

— Чего хотел? — копо мазнул по нему равнодушным взглядом. — Есть будешь?

— Позже, — ответил Секунд и достал из сумки крошечный деревянный диптих, меньше ладони. Развернул его и показал надпись на воске. — У меня мандат от Марка. Вот его печать. Читай, уважаемый.

— Податель этого, именуемый Секунд, действует от моего имени и по моему поручению.

Копо прочитал написанное и немало озадачился. Переводил взгляд с таблички на мальчишку, ничего не понимая.

— И чего тебе надо? — спросил он.

— Я у