Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

— А куда я уйду? И что я там делать буду? — непонимающе посмотрел Берт.

— На меня будешь работать, — усмехнулся Марк. — Станете богатыми людьми, а не грабителями из портовых закоулков.

— Вон чего! — Берт довольно оскалился. — На тебя работать! Теперь верю тебе, старший. Ты своего нигде не упустишь.

— Я вас в рабство продам, — продолжил Марк. — Цена ваша невелика, но половина ее тоже будет ваша.

— Ты меня в рабство продашь и мне же половину денег вернешь? — хмыкнул Берт.

— Ну мы же партнеры, — непонимающе посмотрел на него Марк. — Это твоя доля. Половину за склад и по полтора солида за голову. Больше никак. Такие, как ты, недорого стоят.

— Согласен, — шепнул Берт. — Иди, Марк. Теперь даже под свинцовой плетью не сдам тебя. Скажу, что у покойника Стабия долг купил. Воданом клянусь.

— А я Иисусом клянусь, что вытащу и к денежному делу приставлю, — ответил Марк.

Он снова прошел вдоль ряда варнаков, сверливших его недоверчивым взглядом, и дал им еще по хлебу. Узники хватали хлеба и с урчанием рвали их зубами. А ведь его тут знали. Марк это сразу понял. А еще он понял, что они догадались о цели его визита. Двое улыбаются и шепчут что-то соседям. Из дюжины негодяев, что ходили под Бертом, шестеро — дезертиры из римлян, трое — германцы, а еще трое — беглые рабы, родом неизвестно откуда. То ли сирийцы, то ли арабы с палестинского Лимеса. Сразу и не понять. Рваные хитоны обнажили выжженные клейма на плече, а такое украшение еще заслужить надо.

— Пойдем, Марк, — сказал вскоре отец Евгений. — Я свой долг пастыря исполнил. И ты, я смотрю, тоже…

— Я отслужу, святой отец, — опустил голову Марк, когда за ними захлопнулась тяжелая дверь. — Должен теперь тебе.

— Пошли уже, горе, — вздохнул дьякон. — Людям помогай, не мне. Мне господь поможет. Ты хоть понимаешь, с кем связался? Дал бы тебе подзатыльник, мальчишка малоумный. Да вот нельзя, ты же у нас целый диспенсатор. На службу сейчас?

— На службу, святой отец.

* * *

'Доминик, недостойный слуга Господень, настоятель монастыря в Старых Фалериях, Марку, сыну Тита, диспенсатору вспомоществования бедным. Здравствовать.

Пишу тебе, как обещал, обо всём, что у нас творится, не тая ни доброго, ни худого, ибо ложь пред Господом и пред людьми — грех равный.

Сев начался в срок, и волы твои, слава Христу, выдержали пахоту хорошо. Земля, что пустошами лежала, оказалась тяжела. Она давно заросла сорной травой, но плуги её взяли. За неделю распахали больше, чем прежде колоны за месяц сохой ковыряли.

Не обошлось, однако, без ропота. Люди здешние сердцем прикипели к своему клочку, а к чужому скоту доверия у них нет вовсе. Иные говорили в открытую: «Не наши волы, не наш и плуг. Надорвём скотину чужую — с нас же и взыщут». Другие шептались тайно, что монастырь, дав им скот в пользование, потом отнимет и последнюю землю. Авзоний, вилик, старался их урезонить, да сам я к ним не раз выходил. Иным довольно было слова, иным — палки, а третьим — того, что соседи уже коров получили и в убытке не остались. Я еще коров обещал, так ты сделай милость, изыщи.

Хуже вышло с посевом вики и чечевицы на землях залежных. Ты писал, что зерно после них родит лучше, но народ здешний в такое не верит. Говорят: «Отцы наши сеяли пшеницу да ячмень, а вика — трава сорная, скотине только годится». Один старик, самый упрямый, кричал на сходе, что монахи хотят их голодом уморить, отдав добрую землю под негодную траву. Я терпел долго, потом сказал прямо: кто сеет вику, тому в этом году зерна церковного больше дастся, а кто упрямится — пусть сеет что хочет, только своими силами и на своем наделе. После этого немало отступилось от ропота, а иные и сами пришли просить семян. Отраднее всего то, что дело мало-помалу движется. Те, кто поначалу боялся монастырских волов пуще Врага, теперь сами просят их на день-другой сверх очереди. Косу твою здесь уже прозвали монашьим чудом, и не одна семья приходила поглядеть, как я её в руках держу.

Пришли, коли будет твоя милость, ещё немного семян вики и люпина. Трое из здешних просят для себя, а мне отказать им не с руки, покуда доверие едва народилось. И пришли, если сможешь, толкового человека, что знает толк в мельничном деле — жернов у нас один, и он уже стар. Травы у нас добрые, так сыр вышел на загляденье. Угости отца архидьякона, и сам вкуси. Еще хочу такую же косу, будем сено заготавливать. А если еще и борону дашь с железными зубьями, колоны наши рты закроют навсегда. Две бороны дай, а лучше три.

Молюсь о тебе и о деле твоём каждый день. Бог даст, к осени сам увидишь, что труд наш не пропал даром.

Да хранит тебя Господь. Доминик, недостойный настоятель обители в Старых Фалериях.'

Марк заглянул в корзину, в которой ему передали сыр, достал его и понюхал.

— Хорош, — улыбнулся он, схватил корзину и пошел в сторону покоев архидьякона.

— У себя? — спросил Марк у секретаря, и тот махнул рукой.

Отец Целестин, как водится, сидел, опустив макушку к Книге расхода и прихода, водя пальцем по бумажной странице. Мастерская понемногу заработала, выдавая на-гора первую продукцию. Правда, шла она пока на свои же нужды, и Марк от этого не получил ничего, ни нуммия. Но не унывал, надеясь на будущее.

— Чего тебе? — не поднимая головы, спросил Целестин.

— Первый сыр из Фалерий прислали, святой отец, — Марк поставил корзину на стол. — Извольте отведать.

— И отведаю, — оживился тот, достал нож и лихо отхватил немалый кусок. Прожевал и довольно прищурился. — Вкусный сыр. Одобряю.

— Десять коров нужно, — выпалил Марк. — И мельницу поставить. Ну, и инструмент по мелочи. Косы, бороны…

— Да как я тебе столько дам? — возмутился Целестин. — А остальные виллы?

— А остальные обождут, — хладнокровно ответил Марк. — Пока толк только в монастыре и вижу. Лучше на