Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

— Да ты спятил, щенок? — копо даже пятнами пошел. — Ты мои деньги считать будешь? А ну, проваливай!

— Это не только твои деньги, копо, — свирепо оскалился Секунд. — У тебя компаньон есть. Или забыл?

— А-а-а… — кабатчик застыл, переваривая неожиданную новость. — Ну да… есть. Марк половину у меня выкупил. А я продал, стало быть…

— Значит, ты мне все до нуммия покажешь, — мило улыбнулся ему Секунд. — Сначала я выручку твою посчитаю, а потом закупки. А если не покажешь, я сюда снова приду. А со мной придут очень неприятные люди, которых ты хорошо знаешь. Понял меня, задница ослиная?

— Понял…- проглотил слюну копо. — Не надо ни с кем приходить. Я понял, о ком ты, паренек. Мне от Марка нечего скрывать.

— Эй, копо! — к стойке подошел клиент. — Марцианы дай.

— Пустая — пять, карбонара — десять, — хмуро ответил тот. — Подождешь, любезный? Марциану варить надо. Впрок я ее только в полдень готовлю.

— Нет, спешу, — передумал гость. — Тогда мне миску бобов, жареную рыбу, улиток и поски с медом.

— Вино сегодня отменное, — посоветовал кабатчик.

— Тогда вина, — согласился клиент. — Да не сильно разбавляй!

Секунд прилежно раскрыл адверсарию (2) и сделал первую запись.

* * *

Мальчишка-египтянин на умника не походил никак. Ему лет пятнадцать, и походил он скорее на бродягу. Смуглый, почти черный, худой, как смерть, с пронзительными, неожиданно цепкими глазами. Он зыркнул и опустил взгляд.

— Звал, хозяин? — спросил парень.

— Я тебе не хозяин, — удивился Марк.

— Я у кожевенника работаю, — сказал египтянин, так и не подняв глаз. — Это и твоя мастерская тоже.

— А, вон ты откуда, — догадался Марк. — Не видел тебя. Сестра сказала, ты из Александрии. Зачем сюда приплыл и как в школу попал? Кто отец?

— Отца парабаланы убили, люди епископа, — шмыгнул носом Дион. — А в школу меня наставник Евагрий взял. Он мою семью знал. Мы на одном корабле сюда приплыли.

— А кто отец? Чем занимался?

— Философом был, — ответил паренек. — За это и убили его. Всех убили. Мать, сестру, братьев. Я один уцелел. Меня тогда дома не было.

— А философа Гипатию знал? — неожиданно для самого себя спросил Марк, и египтянин кивнул.

— Учился у нее, но недолго. Сам знаешь почему.

— Кожевенник ворует у меня? — прищурился Марк.

— Этот человек мне дал кров и хлеб, — ровным тоном произнес мальчишка. — Я про него слова худого не скажу. Не нравится такой ответ, хозяин, прогони меня прочь. Другого не будет.

— Ко мне работать пойдешь? — спросил Марк, слегка опешив от неожиданности. Живущим в Субуре была ближе философия «умри ты сегодня, а я завтра».

— Если возьмешь, пойду, — решительно ответил паренек.

— Помощником нумерария (3) будешь, — сказал Марк. — На первый год положу жалование в три солида, и моя еда. Получишь две перемены одежды и сандалии. Если проявишь себя, нумерарием станешь. Согласен?

— Да, хозяин, — паренек едва не танцевал от счастья. — Я не подведу. Вот увидишь!

— Иди к хозяйке Лете, она в курс дела введет и поможет комнату снять.

— У меня своя комната будет? — мечтательно улыбнулся парень, сразу перестав быть похожим на загнанного в угол зверька. — Спасибо хозяин! Дай тебе здоровья боги!

— Что-о? — взгляд Марка остановился. — Ты некрещеный, что ли? Быстро в церковь Пуденция! К отцу Филиппу подойди, скажи, что я просил срочно крестить. Чего так смотришь, Дион? Выбирай: новая жизнь или старые боги.

* * *

Бывшую лавку, торгующую шерстью, освободили от старой мебели, покрасили и обставили заново. Места здесь оказалось немного, но Марк выкроил себе кабинет с крошечной приемной, а для сотрудников поставил длинный стол и стеллажи для документов. Горы старых восковых таблиц рассортировали по бизнесам, а новые цифры записывали в журналы-ордера, которые сводили в неизменные римские Codex accepti et expensi, Книгу прихода и расхода. Главным счетоводом была Лета, Фауста и Дион ей помогали.

На место секретаря, толкаясь локтями, лезла Проба, любовница Марка. Женским чутьем она почувствовала, что это за место такое. Но тот, подумав, посадил в приемную Секунда. Парень оказался расторопным и неглупым. Две трети посетителей он отсеивал сам, разбрасывая их с эффективностью шара для боулинга. Большая часть людей и впрямь, шла с вопросами пустяковыми, которые мог решить даже мальчишка, хоть немного знающий дела. Кого-то Секунд отправлял в мастерские на работы. Кому-то объяснял, почему отказано в проживании в благословенной Субуре. Иногда даже матерно. Кому-то растолковывал, как встать на довольствие в диаконии. Или напротив, растолковывал, почему это невозможно.

Марк впервые за много месяцев вздохнул с облегчением. Теперь он принимал в день человек пять-семь, и то не всегда. Его дожидались только самые упорные, или те, чье дело Секунд решить сам не мог. Как, например, сегодня.

Женщина лет тридцати пяти сидела перед ним, нервно сминая подол. Она пугливо поглядывала на резной стол и мягкое кожаное кресло, собираясь с мыслями. Руки натруженные, с короткими обкусанными ногтями. Она то теребит платье, то добела сцепит пальцы в замок. Глаза красные, плакала много.

— Я в нужде, господин, — сказала она наконец. — Сын у меня. Шестнадцать ему. Он постыдным ремеслом зарабатывает. Конкубин (4), с важным человеком плотски живет. Так уж вышло… Сама знаю, что грешник…

— От меня чего хочешь, женщина? — ледяным тоном спросил Марк. — Ты закон знаешь. Он преступник, ему костер грозит. Когда август Феодосий свою конституцию принял, толпа мужские лупанарии разгромила, а кинедов (5) вытащила на улицу и живьем сожгла.

— На него донести грозится один человек, — всхлипнула вдова. — Он сам мальчиков любит. Домогается, требует, чтобы сын любовника бросил. Если донесет, сам знаешь, что будет.

— Знаю, — кивнул Марк. — Преступление тяжелое. Твоего сына возьмут на пытку. Он признается, и его отправят на костер. А того, с кем он жил, даже пальцем не тронут. Виноват тот, кто мужскую природу презрел и стал бабой. Закон велит казнить «на глазах у народа, в назидательном пламени».

— Несправедливо это,