Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

— Шляпы тут ни при чём. Просто люди невоспитанные.

— Невоспитанные, — согласился я. Потом добавил:

— Это мои дела с медью, не обращай внимания.

Он постоял ещё минуту, глядя на монеты. Потом вздохнул и пошёл к двери.

— Ладно, пойду вниз. Если что зови.

Я кивнул. Он вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как весело звенят его ключи. Потом хлопнула дверь в контору.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Небо было серое, но кое где уже пробивался мартовский солнечный свет. Внутри у меня вдруг что-то ёкнуло. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Лёгкое, приятное, как первый глоток вина после долгого дня.

Пошла какая-то движуха. Последние месяцы я сидел в этой конторе, считал деньги, следил за Жаком, делал вид, что ничего не замечаю. Играл в чужие скучные игры, ждал, когда что-то произойдёт. И вот — что-то новое.

Я не знал, кто такие эти ван Лоон и его молчаливый спутник. Не знал, что в их письмах. Не знал, зачем им на самом деле моя личная гарантия. Но я почувствовал — это новый уровень. Это не Дюваль с его кружевами и философией. Не Жак с его шляпами. Это люди, которые носят перстни, и снимают их, когда идут в гости.

Я улыбнулся сам себе. Потом сложил листки в стопку и спрятал в свою кожаную сумку с документами, которая всегда со мной. Личные гарантии. Завтра отправлю первое письмо. А сегодня — буду ждать.

Внизу грохотала кузница. Жак, наверное, сидел за своим столом, перебирал бумаги и злился на невоспитанных гостей. А я сидел наверху, смотрел на небо и чувствовал, как внутри разгорается тот самый огонёк. Огонёк, который возникает у игроков, когда на кон ставят по-крупному.

Глава 16

Солнце било в окно так, что пыль, словно поток песчинок, медленно и лениво кружилась в воздухе, и я смотрел на эти песчинки, пока читал письмо. Камзол прогрелся насквозь от солнечного тепла, это было почти забытое чувство после холодной зимы. Приятно вот так сидеть на подоконнике, подставив спину солнцу, и просто чувствовать тепло.

За окном шумели воробьи. Их было много, пара десятков. Они облепили карниз соседнего дома и дрались за что-то, возможно за корку хлеба, или за право сидеть на самом солнцепёке. Лужи на мостовой блестели. Вчера вода была похожа на грязь, на серую кашу, которую месили колёса и копыта, а сегодня она казалась чистой, и в ней отражалось небо с облаками. Облака бежали быстро, по-весеннему. Только что солнце заливало улицу, и вот уже тень скользит по крышам, по лужам, по спинам прохожих, а через минуту снова золото.

Капель долбила по карнизу в своём сбивчивом дурацком ритме, невпопад с ударами кузнечных молотов. Я читал письмо от Катарины. Оно было, как всегда коротким. «Скучаю. Здесь уже всё тает, пахнет весной. Когда ты вернёшься? К.» Я перечитал два раза. Потом сложил, сунул в карман.

Я бросил взгляд в окно и увидел их. Они шли в сторону нашей конторы. Те самые, что приходили ко мне неделю назад. Старший — сухой, поджарый, в тёмно-сером камзоле. Младший шёл чуть позади, отстав на полшага, ровно настолько, чтобы не производить впечатление слуги, сопровождающего своего господина.

Они обходили большую лужу у водостока. Старший шагнул вправо, поднял голову и посмотрел прямо на меня. Я не отшатнулся и встретил его взгляд. Он скупо улыбнулся, коротко кивнул, показав что заметил меня, и они скрылись под козырьком крыльца.

Я слез с подоконника. Сердце стукнуло один раз, как молот по заготовке, и снова пошло ровно. Я быстро оглядел комнату. Беспорядок был капитальный. Я как-то привык, что ко мне никто не заходит, кроме Жака, а Жаку было на всё наплевать. Постель не заправлена, одеяло сбилось комом, подушка забилась в угол. Я дёрнул одеяло, поправил подушку, пригладил рукой. Получилось криво, но чёрт с ним, сойдет. На столе валялись бумаги. Счета, письма, черновики, какие-то записи. Я сгрёб всё в кучу, сунул в ящик и задвинул его обратно. Ящик не закрылся до конца, бумаги мешали. Я дёрнул его на себя, задвинул, и добавил коленом, запихивая поглубже. Так. На стуле висел плащ. Куда его? Шкаф далеко, не успею. Повесил на гвоздь у двери. Старые башмаки, которые валялись на полу возле кровати, я просто зафутболил под неё поглубже, чтобы не торчали на виду. Вроде порядок.

На лестнице раздались их шаги. Тяжёлые. Спокойные. Уверенные. Потом стук в дверь, не громкий, но отчетливый. Пауза. Надо же, господа, похоже, научились вежливости.

Я подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял ван Лоон. Те же чуть выпуклые мутноватые глаза с оболочкой, похожей на мыльные пузыри. Младший стоял чуть сзади. Он улыбался открыто и приветливо. На этот раз он был одет богаче, в тёмно-синий камзол с серебряной нитью по воротнику. Руки у него были длинные, с длинными узкими ладонями и тонкими пальцами. Руки человека, который пишет письма и пересчитывает деньги, но никогда в жизни не брался за молоток.

— Месье де Монферра, — ван Лоон кивнул. — Добрый день.

— Добрый день, господа. Рад вас видеть, проходите.

Они вошли в мою каморку. Ван Лоон снова, как в прошлый раз огляделся, но теперь коротко, мельком, словно проверяя, что здесь изменилось. Он подошел к единственному стулу, который стоял у стола, и уселся, закинув ногу на ногу.

— С вашего позволения, — обратился он ко мне.

— Да, разумеется, располагайтесь.

Младший остался у двери. Не прислонился к косяку, как в прошлый раз, а просто стоял, чуть расставив ноги, и улыбался.

— Присаживайтесь, — сказал я ему, кивнув на кровать.

— Спасибо, всё утро в седле. Я лучше постою, разомну ноги.

Голос у него был тонкий, с лёгкой смешинкой. И улыбался он искренне, не дежурно, а так, будто ему и правда приятно здесь стоять и разговаривать.

Я сел на подоконник. Солнце как раз вышло из-за облаков, снова залило комнату светом и ударило в спину теплом. В комнате стало тихо. Кузница внизу стучала своё — удар, пауза, удар. Воробьи за окном шумели и дрались на карнизе. Но внутри, между нами, повисла та особая тишина, которую никто не хочет нарушать первым.

— Мы к вам по делу, — сказал ван Лоон.

Он достал из-за пазухи сложенные листки. Несколько штук. Бумага дорогая, края ровные, сгиб аккуратный. Положил на край стола.

— Письма. Там адреса, как обычно.

Я кивнул, но подходить не стал. Пусть полежат.

Он