Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

– Возраст?

– Не считаю. Хочешь, считай сам, я с нашим Адмиралом одногодка.

Аранзар быстро записал цифру в протокол. Илан глянул ему через плечо – шестьдесят два.

Немало. Но и не так уж много. Илан подумал о жизни Черного Адмирала. Вернее, сколько жизней за свой век тот успел прожить. Наследник богатого рода, муж царевны и почти царь, правитель во время мятежа, тиран, изгнанник, пират. При этом инвалид, которым не погнушался бы известный Илану цирк уродов, почти карлик. Вместе с этим -- один из знатнейших аристократов страны. Обладатель очень сильного семейного дара. Может быть, наследственного, а, может, воспитанного на уродстве. Был ли он счастлив? Несчастен? Одно бесспорно – вел себя он словно бесстрашный и бессмертный, будто у него и правда была не одна жизнь, а несколько, и нужно торопиться их прожить. В единственную их встречу Илан не смог верно оценить отцовский возраст. Или потому, что в темноте и на нервах не очень-то глядел, больше слушал, а голос был молодой, медовый, красивый. Или потому, что ростом Адмирал едва доставал Илану до плеча – даже тогдашнему Илану, который с тех пор вырос, – а маленькая собачка до старости щенок.

– За что лишен родового имени? – голос Аранзара звучал безразлично.

Илан знал, что инспектор сейчас делает: задает простые вопросы, чтобы заучить правдивую интонацию у допрашиваемого и отличать в дальнейшем правду от лжи. Знал и что делает Гонтор: кривляется и ерничает, как бывалый уголовник, чтобы спутать впечатление и не позволить правильно взвесить себя ни в один из моментов допроса.

– За что лишен? Не помню. Спроси у Римерида, он знает.

– Адмирал Римерид мертв.

– С чего ты взял? Ты, господин, не местный? Ну так знай: на нашем берегу в это мало кто верит!

– Это к делу не относится, – негромко напомнил Илан.

– Служил ли на государственной или военной службе, где, когда, в каком звании? – невозмутимо продолжил Аранзар.

– Где и когда только ни служил! С самого начала рассказывать?

– С начала.

– В шестнадцать лет поступил в царскую гвардию. В парадный полк. Я был красив, статен и знатен. И уже тогда хороший боец. Старший сын в семье, меня ждала быстрая придворная карьера. Через год назначен личным телохранителем супруга светлой государыни Агидори.

– То есть, Римерида?

– То есть, не перебивай, сам расскажу. Еще через три года разжалован, уволен, лишен права наследования и родового имени, и после наказания служил в береговой охране, был ранен, списали на берег. После служил при портовой управе в качестве экзекутора. В отставку ушел десять лет назад, получаю военную пенсию. Гроши. Поэтому служу в Вольном Найме, но старика там не балуют работой. Перебиваюсь кое-как.

– Наказание и разжалование за что?

– Это к делу не относится, – Гонт мастерски скопировал голос и интонацию Илана. -- Ответа не будет.

– Знаком ли тебе дом с синими воротами на Пестрой улице в Старом квартале, где полтора месяца назад произошло убийство?

То, что в интонации старшины Гонта что-то дрогнуло, Илан понял не слухом, а фоном. Даже не так. Сам не обратил бы внимания -- куб засек несоответствующую добровольному сотрудничеству рябь и передал Илану сигнал тревоги.

– В Старом квартале полно вонючих старых домов, – по-прежнему старательно-ровно выговорил Гонт и, не слыша колебаний фона, о его сомнениях нельзя было догадаться. – Их там сотни три. Несколько с синими воротами. Я видел их все. Они все мне знакомы.

– Был ли ты знаком с бывшим следователем префектуры, а до того начальником полицейской портовой управы, господином Адаром?

– Да, – чуть помедлив, ответил Гонт. – В порту эту надутую шишку знали все. И поделом ему дали пинка под зад. Тот еще был мудрила.

– Известно ли тебе было, что дом с синими воротами в Старом квартале снимает господин Адар для полицейских нужд?

Снова дрогнул фон:

– Понятия не имею, о чем ты, господин следователь.

– Кто нанял тебя пойти туда и убрать свидетеля?

Старшина Гонт не терял уверенности в том, что может врать, и никто его не раскусит. Никто его в Старом квартале не видел, свидетелей правда не было:

– Я не был ни в каком доме ни с какими воротами и ничего не знаю.

– Неверно, – сказал Илан. – Я же слышу, что ты врешь. Правду говори.

– А ты бы не вмешивался, когда я беседую с господином следователем, – насмешливо отвечал Илану Гонт. – Ты меня там видел? Нет. Вот и все ваше следствие. Что ты на меня смотришь? Чего от меня добиваешься? Не знаю. Зато я знаю, кто ты. Я тоже тебя слышу. И папашу твоего точно так же слышал. Твой папаша воображал, будто читает людей как книгу, но он был аккуратен, не пер напролом, люди ему сами все выкладывали. Умел обойтись и с пустыми, и с такими, как я. А ты? Ты его корявая блеклая тень. Не спрятался, весь на виду. Щупальца свои подбери...

И Гонт сделал в сторону Илана собственный выпад – расплывчатым и каким-то неряшливым подобием фона, основной составляющей которого была жажда и некоторая доля принуждения – добыть бутылку. Страха это не вызвало, только чувство брезгливости. И было огромное искушение позвать куб и развернуть свой фон во всю силу, ударить Гонта, бросить на пол, размазать по каменной плитке, чтоб не врал. Чтоб знал, с кем имеет дело. Илан чувствовал, что может. Черная кровь звала попробовать, утвердить, кто здесь сильный, а кто тень. Лишенный родового имени, то есть, высокорожденный, изгнанный из семьи, был с Иланом дальней, но схожей крови. Гонт бы сразу понял, согласился, подчинился или даже сломался бы, если нажать. Но Илан зацепил бы и всех, кто рядом и тоже имеет способности – Аранзара поменьше, Хозяина побольше, может, даже тех, кто этажом ниже или выше – фон не знает препятствий в виде потолков и стен. "Мозговорот и мозголом" называл его Юлам, сын Юламея, и это было правдой. Илан держался, воли черной крови не давал.

– Хочу помочь, – пожал плечами Илан.

– Хочешь помочь – налей стакан, – с настырным убеждением проговорил Гонт. Он считал, что прощупал Илана достаточно, и теперь пытался внушить ему послушание – такая вот наглость. – Вам-то в больнице всю водку власти не высушили? Мертвые мертвы, а