Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

царство разрушил, своего не создал, людей уничтожил, империю, чтобы спасать от себя свою же страну, считай, сам призвал, открыл ворота настежь. А куда тебя привела твоя сила, которую ты так долго отращивал? К попыткам позорно сдохнуть? Нет уж. Выращенное на беде приносит только беду. На помощи людям сила растет не хуже. Исправь ошибку в своей голове. Я знаю, о чем говорю. Меняй ориентиры. И не считай всех дураками.

"Римерид не моя семья. Ты не моя семья. Моя семья – там... Ты так и не понял ничего".

– Не понял, и уже не стремлюсь понять. А ты – встанешь, – сказал Илан. – По-хорошему, по-плохому, с твоим характером или с моей силой. Несмотря на то, что это невозможно. Чудеса случаются, если стараться, а я постараюсь. Встанешь и поползешь исправлять все, что навертел хвостом сам и вместе со своей мамашей, насколько это можно будет исправить. Я за своей семьей исправляю, и ты встанешь и исправишь. Я прослежу – и за тем, чтоб встал, и за тем, чтоб исправил. Философию беды они себе для оправдания придумали, б...

Илан удержал при себе последнее слово, но не потому, что нельзя ругать пациентов, а потому, что сам же запрещал говорить такие слова Мыши. Мышь стояла в арке дверного проема, прижавшись плечиком к стене, и, в свойственной ей манере без спросу лезть в чужие дела, грела уши. Неизвестно сколько времени, потому что последние две-три сотых Илан не оборачивался. За это время он много чего успел наговорить. Отличный пример дисциплины и медицинской этики, что уж. Илан замолчал и полез в тумбочку за чистой пеленкой завернуть куб.

– Доктор... – раздался от порога неодобрительный писк Мыши. – Это вы за меня его так? Не надо! Вы же добрый!

– Не добрый, – резковато отвечал Илан кутая куб в какую-то рванину. – Добрых хирургов не бывает. Мышь, что ты здесь делаешь?

– А как вас можно оставить одних? – хмыкнула Мышь. – Вы же ссоритесь.

Илан не ответил. Она тихонько прокралась к постели больного и уселась на освободившийся табурет.

– Я здесь побуду. Он говорит?

– Почти неслышно. Не доверяй ему, Мышь. Не давай никаких лекарств, даже если тебе покажется, что просит. Вообще ни одной просьбы без моего одобрения, а то опять что-нибудь случится. Малейшее движение, малейшее слово – сразу за мной. – И вообще недолго, до ужина, ты сама не в порядке. Обещаешь?

Мышь покивала.

Илан постоял немного рядом, наблюдая и прислушиваясь краешком фона. Черный Человек не сдался, но устал.

– Я сожалею, – произнес все-таки Илан. – Невозможно помочь всем, кто нуждается в помощи. Но я стараюсь. Извините, что меня не хватает.

* * *

Глава 132

* * *

Если все делать правильно, то следователю к допросу необходимо готовиться. Илан забрал из кабинета записи Адара и отправился с ними в столовую.

Обед шел недружно, опоздала большая часть персонала, поэтому Илану всего хватило – и свободного места за столом, чтобы разложить бумаги, и хлеба, и теплой похлебки. Читать начал с самого начала, другим взглядом – с учетом всей, ставшей ему известной информации, – и сразу понял: в попытках по-родственному или по-человечески оправдать поведение Черного Человека, хотя бы просто поискать добро вместо зла в качестве основы происходящего, он перестарался. Закрывать на зло глаза – не метод отыскания добра. Твердить заклинание: "Люди же хорошие, никто не хочет нарочно делать зла", – бесполезно, оно так не работает. Зло получается. Зла много. На его фоне добро в этой истории совсем затерялось, стало незаметным.

Никого родственник не собирался лечить в хофрском посольстве, думал не о добре, не о хорошем, не был случайно сбит с толку и с праведного пути. Он же ведет у Ардареса торговые дела, все знает, все умеет. Он сразу ходил туда договариваться о продаже пьяного гриба, потому что посольство – тоже не наивные и простодушные люди. Оно, как сказал Обморок, ищет способы не заработать, а зарабатывать. А как потом уточнил эту мысль Неподарок – нелегально это делается точно так же и в том же месте, что и легальные заработки. Не обязательно продавать в Арденне что-то свое. Можно купить здесь, а продать дома, в империи, в Бархадаре, в Птор-Птооре. Да хоть на самом дальнем севере, лишь бы с прибытком. Арданский пьяный гриб дешевле энленского в разы, его не нужно вымогать у белых жрецов или у нелегальных торговцев из подземных княжеств. Контрабандой он будет считаться и здесь, и далеко на севере, так что по рискам – в лоб или по лбу – разницы никакой. А с точки зрения скорости доставки и попутных затрат арданский очевидно выгоднее. Хоть закупай его здесь и вези на север.

Как Черный Человек хотел пришить к этой торговле аптекарские бланки, дело темное, может быть, они нужны были ему на времена попозже, когда семья выкупит плантацию. Обеспечить будущее детей – тех детей, которых растят Ардарес с Ивой. Не полагаться полностью на людей, чужих им по крови, оставить что-то от себя. Ну, пусть. Черный Человек вел переговоры и готовил сделку. Не столько на учтенную продукцию, в торговле которой установлено множество правил, сколько, по заветам господина Саома, на все не поддающиеся учету объемы, которые, судя по мухлежу в отчетности, по сложной портовой математике с отгрузками и по объемам взяток, здорово превышали легальный оборот. А для начала он должен был продать тот запас, который сберегался на черные времена в тайнике на Тумбе. Деньги нужны были срочно. Контрактовая ярмарка приближалась. И тут Рыжий ему помешал тем, что думал не о торговле, а о полетах в небо, и искал других, летать способных. Летать – это последнее, о чем мог бы мечтать Черный Человек, запутавшийся в собственных детях и материнских долгах.

Схема более-менее ясна. Но Илан вообще-то ищет в записях не это. Ему нужна история госпожи Лау. Хотя бы более полная история господина Саома. Но конкретики в записях Адара были капли. Единственное, что просматривалось между строк – хорошо подготовленное, грамотно организованное, старательно налаженное и щедро подмазанное сальцем взяток дело с производством в Арденне пьяного гриба однажды свернуло с протоптанной дороги и покатилось в неизвестную сторону на одном кривом колесе. Сначала не сильно, потом все заметнее.

Началось это с момента исчезновения госпожи Лау. Господин Саом обозлился, хотя и