Дикое поле - Ник Тарасов

Когда я вошёл, он поднял на меня тяжёлый взгляд. Увидел кровь на моей куртке, увидел моё лицо.

— Живой, — констатировал он. Не спросил, а утвердил факт.

— Живой, Тихон Петрович. И большая часть десятка со мной.

Я сел на лавку, не дожидаясь приглашения. Сейчас мне было плевать на субординацию.

— Старик погиб. Емеля. И Мишка молодой, — перечислил я сухие факты. — Это были дели. Около двадцати пяти сабель. Разведали боем, противника отогнали. Семь человек мы у них отняли, раненые тоже были. Дело сделали, да дорогой ценой.

Сотник молчал долго. Потом потянулся к шкафчику, достал глиняную бутыль и две кружки. Плеснул мутной жидкости.

— Выпей, — он придвинул одну кружку мне.

Я не стал отказываться. Крепкое хлебное вино обожгло горло, упало в желудок раскалённым шаром, и стало немного легче.

— Дели… — задумчиво произнёс Тихон Петрович, крутя кружку в пальцах. — Серьёзное дело. Это не просто набег, Семён. Это они щупают. Проверяют, крепко ли сидим. А мы… — он махнул рукой в сторону двери, намекая на резиденцию Орловского, — … мы тут не делом заняты и бумажки плодим.

— Орловский знал, — сказал я прямо. — Он знал, что посылает нас на смерть. Даже Никифора убрал, чтобы сложнее было.

— Знаю, — кивнул сотник. В его глазах мелькнула старая, волчья тоска. — Я пытался спорить. Сказал ему: дай хоть два десятка. А он: «Нечего ресурсы переводить, пусть герои себя покажут». Гнида он, Семён. Московская, лощёная гнида.

— Что дальше, батя? — спросил я. — Если турки вернутся большими силами? Мы с таким командованием не выстоим. Половина острога надломлена, вторая половина ябедничает друг на друга.

— Выстоим, — Тихон Петрович стукнул кулаком по столу. — Пока я сотник, острог не сдам. А Орловский… он тут гость. Сегодня есть, завтра нет. А нам здесь жить. Ты, главное, людей своих держи. Они теперь на тебя молятся. Ты их из пасти дьявола вытащил.

Он посмотрел на меня с каким-то новым выражением. Уважением, смешанным с опаской.

— Ты изменился, Семён. Раньше ты был просто лекарь. Умный, странный, но лекарь. И теперь, после Чёрного Яра, в ворота въехал воевода. Волчья Балка тебя закалила, но сегодня — сильно больше. Крепкий. Битый. Такого не согнёшь. Иди, отдохни. Завтра будет новый день и новые… бумаги. Я доведу до Орловского, что да как по Чёрному Яру.

* * *

Выйдя от сотника, я не пошёл в лекарскую избу. Ноги сами вынесли меня на задний двор, к штабелям брёвен, заготовленных для ремонта стены. Повсюду по территории эти брёвна…

Это было наше место. Тихое, скрытое от посторонних глаз тенью угловой башни.

Она была там. Сидела на самом верху, поджав ноги, и курила тонкую, длинную трубку. В свете полной луны её профиль казался вырезанным из слоновой кости. Дым вился вокруг её головы серебристым нимбом.

Я молча забрался на брёвна и сел рядом. Мы не говорили ни слова минут пять. Просто сидели и смотрели на звёзды, которые были здесь, в XVII веке, ярче и чище, чем в моём родном двадцать первом.

— Я знала, что ты вернёшься, — наконец произнесла Белла, не поворачивая головы. Голос её был тихим, спокойным, как ночная река.

— Откуда? — спросил я, глядя на свои руки. Они всё ещё были частично грязными, несмотря на умывание.

— Камешки гадальные так легли. И сердце подсказало, — она выпустила струйку дыма. — Я видела, как вы въехали. Как ты ударил этого пса у ворот. Красиво ударил. Без жалости.

— Я потерял троих, Белла.

— Война берёт свою плату, Семён, — она повернулась ко мне и положила тёплую ладонь мне на шею. — Ты не всесилен. Ты не можешь спасти всех. Ты спас большинство. Ты вернулся сам. Это уже больше, чем многие могли бы сделать.

Я прикрыл глаза, прижимаясь щекой к её ладони. От неё пахло табаком, полынью и свободой.

— Я устал, Белла. Я человек счёта и порядка, а не резни. Меня учили налаживать дело, а не резать глотки по оврагам.

— Ты делаешь то, что должен, чтобы выжить, — жёстко отрезала она. — Этот мир — бойня, Семён. Либо ты держишь топор, либо ложишься на колоду. Ты сегодня держал топор. Тебе больно, тебе противно, но ты выжил.

Она отложила трубку и притянула меня к себе. Я уткнулся лицом в её плечо, вдыхая её запах, пытаясь вытеснить из лёгких запах смерти.

— Знаешь, о чём я думал там, в Чёрном Яру? — прошептал я.

— О чём?

— О том, что я ещё не успел отчёт Орловскому сдать. Смешно, да? Смерть стоит рядом с косой, а у меня в голове — отчёты. Привычка прошлой жизни, будь она неладна.

Белла тихо рассмеялась. Её смех вибрировал у меня в груди.

— Ты странный человек, десятник Семён. Я не всегда тебя понимаю. Чужой ты здесь. Но, может быть, именно поэтому ты и держишься. Потому что видишь всё это… как задачу, которую нужно решить.

Мы сидели под луной, два чужака в этом жестоком мире. Дикие пограничные земли дышали прохладой, где-то вдалеке выл волк. А я чувствовал, как тепло её тела медленно растапливает ледяной ком у меня внутри.

— Завтра будет трудно, — сказал я, глядя в темноту. — Орловский не успокоится. Мы вернулись, значит, его план провалился. Он придумает что-то новое.

— Пусть придумывает, — Белла хищно улыбнулась во тьме. — А мы будем готовы. У тебя есть я. У тебя есть твои бритоголовые дьяволы. И у тебя есть кулак, который умеет закрывать рты. Справимся.

Я посмотрел на неё и понял, что да. Справимся. Мы всё ещё в игре. И ставки только растут.

Позже в тот же день я нацарапал новые записи в свой берестяной дневник. О битве в Чёрном Яре…

* * *

Утро навалилось на острог свинцовой тяжестью похмелья, хотя пил я накануне разве что кипячёную воду да собственную желчь от злости и унижения. Солнце, едва показавшееся из-за частокола, слепило немилосердно, выдавливая из воздуха ночную свежесть.

Горн проревел построение. Звук был хриплый, надтреснутый, словно у самого трубача, как и у всего гарнизона, на душе скребли кошки.

Я с трудом оторвал тело от жёсткой