Сто жизней Сузуки Хаято - Мария Александровна Дубинина

же ты стал таким сильным?» – хмурился Ишинори, сидя рядом со спящим другом. Ишинори всегда опережал его на много шагов во всем, будь то грамота, успехи в изучении оммёдо, потенциал внутренней энергии. Учитель не мог нарадоваться, но он не ведал, откуда Ишинори все это узнал. Впрочем, лучше бы ему и дальше оставаться в неведении. Всем им. А Хаято… Он как преданный пёс, неизменно рядом, но позади, и Ишинори слишком к этому привык. Теперь же он чувствовал… Что он чувствовал?

Стыд за свои недостойные мысли? Или…

И все же Хаято стал другим. Откуда у него, не умевшего до знакомства с Ишинори ни читать, ни писать, знание чужого языка, на котором в империи Ямато способны общаться только аристократы и ученые? Почему он так охладел к единственному другу? Почему его ки за время болезни не уменьшилась, а возросла? Ишинори многое хотел бы спросить, но сложно требовать ответов, когда не можешь дать того же. И это объятие… Оно было похоже то ли на обещание, то ли на извинение. Ишинори еще не разобрался.

– Тебя учитель зовет, – сообщил Киёхико, возникнув на пороге и не до конца сдвинув сёдзи. – Как там… этот?

Ишинори тихо хмыкнул.

– «Этот» спит. И он не умрет, если тебя это беспокоит.

Киёхико аж перекосило.

– Да мне-то какое дело до него? Меньше бездарей на горе, больше пользы.

Они и прежде не особо ладили. Еще бы: один – второй сын известного в Хэйан-кё человека, второй – сирота без рода и племени. Им никогда не найти общий язык.

На гору опускалась ночь, темное небо загадочно мерцало первыми серебряными звездочками. Ишинори прошел по тропе из плоских камней во внешний двор. Сквозь тонкие стены дома учителя просачивался свет, черный силуэт с красивым аристократическим профилем держал пиалу так, будто, собираясь пить, вдруг залюбовался ею. Ишинори проявил терпение, должное смиренному ученику, и вскоре дверь с шорохом открылась, и на пороге возник Рюичи и жестом пригласил Ишинори внутрь, сам же оставил их с учителем наедине.

– Куматани-сэнсэй, – Ишинори опустился перед ним на колени и почтительно поклонился.

– Мой самый прилежный ученик, – улыбнулся учитель. – Садись, я налью тебе чаю.

Ишинори передвинулся к столу, не поднимаясь с колен, и получил из рук сэнсэя пиалу из тонкого фарфора. Нездешняя вещица, она напомнила Ишинори о поместье Окамото. И немного о прошлом…

– Я слышал, Хаято постигло несчастье?

Ишинори успел сделать только глоток и отставил пиалу.

– Учитель, это моя вина. Я не оправдал ваших ожиданий.

– Разве я обвиняю тебя в чем-то? – удивился Куматани.

– Но я подвел вас…

– Единственный, у кого ты должен просить прощения, если виноват, это Хаято. – Учитель поднял пиалу на уровень глаз и покрутил, наслаждаясь изящным рисунком. – Что же случилось, Ишинори-кун? Что там было такого, что застало врасплох даже тебя?

Ишинори опустил взгляд. В прозрачном чае плавала одинокая чаинка.

– Вы, как всегда, проницательны, сэнсэй. Я не единожды проявил недальновидность, возомнил себя выше товарища и позволил самоуверенности руководить моими поступками. И… – Он стиснул пальцы, будто мог так выдавить из себя тяжелые слова. – Это дело затронуло меня лично.

Куматани Акира никогда не задавал вопросов о том, о чем Ишинори говорить не желал, но казалось, ему и без ответов было известно больше, нежели хотелось бы.

– Насколько?

– Я не могу сказать, – покаянно опустил голову Ишинори. Рука дрогнула, стремясь дотронуться до шеи, прямо за ухом, но он сдержался. – Простите, сэнсэй.

– Ты продолжаешь убегать, – с легкой укоризной, но и с пониманием произнес Куматани.

– У меня никогда не было иного выбора.

– Или ты просто его себе не оставил.

Хрупкая пиала дрогнула, и по поверхности чая прошла рябь.

– Шесть лет тому назад вы говорили, что готовы принять мои тайны. Если ваше мнение не изменилось, прошу, не спрашивайте больше ничего.

Как же тяжело лгать учителю! Тому, кому Ишинори доверился, кому верил, кого безмерно уважал. И все же его секреты пахли кровью, ее запах не должен был осквернить ни это место, ни людей, превративших его в дом.

Поэтому Ишинори так старательно молчал, что почти убедил себя: ничего никогда и не происходило.

Куматани-сэнсэй снова залюбовался своей пиалой, после чего с наслаждением сделал глоток.

– Мы не знаем, откуда к нам пришел этот чай, – сказал он с улыбкой, – однако мы пьем его с удовольствием, и его вкус все так же прекрасен. Пей, Ишинори-кун, а после я выслушаю то, что ты можешь рассказать мне о визите к Окамото Такаюки.

Не было таких слов, которыми Ишинори мог выразить свою благодарность, поэтому он послушно пригубил освежающего напитка и приступил к рассказу.

Они засиделись допоздна. Уже погас свет в домике Киёхико и Рюичи, но теплился огонек там, где остался спящий Хаято. Ишинори почувствовал его, и на мгновение едва не поддался порыву уйти в ночь, лишь бы не оставаться наедине с другом, которого перестал понимать.

Преодолев сопротивление, Ишинори вошел. Хаято сидел на постели и пытался попасть металлическим крючком в проколотое ухо, а во втором уже покачивалась серьга.

– Что смотришь? – заметил его Хаято и, конечно же, не обрадовался.

– Я…

– Помоги.

Это были те самые серьги, их Ишинори подарил ему однажды в особенный день и их Хаято в ярости выкинул на горной тропе в день, когда очнулся после болезни. Тогда Ишинори нашел их в кустах и принес обратно, но трусливо оставил на видном месте, не решившись отдать лично. И вот они снова у Хаято. Разве это не значит, что…

– Поможешь или так и будешь стоять столбом?

Ишинори подошел к нему и опустился на колени:

– Ты снова решил их надеть?

– Почему нет? – пожал плечами Хаято в деланом безразличии. – Ты же свои носишь.

Ишинори забрал у него непокорную серьгу, мягко отвел за ухо буйно вьющиеся пряди – будто подержал в руках огонь – и несмело коснулся мочки. Она была горячей от предыдущих неудачных попыток, покрасневшей и наверняка болела, истыканная тонким острием. Ишинори успокаивающе помял ее, прежде чем чуть оттянуть и приставить к проколу крючок.

– Осторожнее, – прошипел сквозь зубы Хаято.

– Прости, прости. – Ишинори замер и снова бережно надавил, продевая серьгу, и, убирая руки, напоследок коснулся плеча. – Вот и все.

Хаято покачал головой, позволяя волосам снова прийти в беспорядок, и красные пластинки в его ушах привычно качнулись. Так и должно быть. Так правильно.

Помнит ли Хаято о том, что символизировали эти серьги? Ведь они не были обычным украшением – они стали символом духовной связи. Но Ишинори больше не мог ее почувствовать. Наверное,