Сто жизней Сузуки Хаято - Мария Александровна Дубинина

на деревянной крестовине у стены, развел огонь в жаровне, чтобы просушить ее, а заодно и согреться. Казалось, что внезапно наступил вечер, хотя они еще даже не обедали. На Хаято навалилась сонливость, он одним глазом наблюдал за тем, как Ишинори сушит и расчесывает волосы, такие длинные, что, когда он сидел, касались кончиками пола. Сосредоточенный на гребне и спутавшихся прядях, он иногда забавно морщил нос. Кажется, раньше Хаято никогда не помогал ему с этим, а тут вдруг захотелось.

– По… – начал было Хаято, Ишинори посмотрел на него, и Хаято не смог закончить. Несказанное «помочь» повисло в воздухе между ними. – Погода такая мерзкая. Мне не нравится.

– А мне нравится дождь, – пожал плечами Ишинори.

– Почему?

– После него все становится чистым, обновленным. Цветы, травы, деревья… Только не люди, к сожалению.

– Да, с людьми такое не работает, – кивнул Хаято.

– Людей лучше всего отмывает кровь.

– А?

Ишинори мило улыбнулся и придирчиво повертел в пальцах тщательно расчесанную прядь.

– Я говорю, дождь – это прекрасно. Когда поправишься, мы обязательно прогуляемся под зонтами. Ты поймешь, о чем я.

– Ммм… ну ладно. – Хаято с опаской покосился на него, но Ишинори уже продолжил свое занятие.

Иногда он пугал Хаято. Возможно, так было и раньше, но воспоминания не вернулись в полной мере, и казалось, он смотрит на что-то знакомое сквозь ту самую пелену мелкого дождя. Его монотонная серость застилает взор, нарастающий шелест капель мешает расслышать голоса из прошлого. Стоило ненадолго остановиться и задуматься об этом, как Хаято начинал чувствовать себя беспомощным и сбитым с толку.

А дождь и не думал заканчиваться.

После обеда, который все-таки приготовил Киёхико (он был местами даже не очень и плох), Рюичи занес Хаято бумагу и принадлежности для письма.

– Зачем тебе это? – заинтересовался Ишинори.

– Надо же как-то развлекаться, пока ты не даешь мне встать, – огрызнулся Хаято и поблагодарил сэмпая. Рюичи кивнул в ответ и вышел, разумеется, молча.

– Бумага стоит дорого, – напомнил Ишинори, – надеюсь, она нужна тебе для чего-то полезного.

– Не переживай, для меня это будет очень полезно.

Хаято собрался вести дневник, если его можно так назвать. Куча перемешанных мыслей требовала того, чтобы их скорее распутали, и лучше способа, чем записи, Хаято придумать не смог. Если попробует перенести все на бумагу, может, оно станет более ясным? Ясности сейчас сильно не хватало.

Как и говорил Ишинори, ненастье затянулось до самой ночи. По счастью, обошлось без ветра, и только нескончаемый шелест за тонкими стенами нарушал тишину, в которой два человека готовились ко сну. Ишинори погасил свечу и лег под одеяло. Между их с Хаято постелями было расстояние в вытянутую руку, и Хаято долго лежал на боку, ожидая, пока дыхание соседа станет ровным и глубоким, а его лицо полностью расслабится. Во сне он казался совсем юным. Когда они с Хаято впервые встретились, он был маленьким, тощим, с большими настороженными глазищами, хотя потом выяснилось, что возрастом они схожи. Хаято до сих пор точно не знал, сколько ему: семнадцать или восемнадцать. После смерти родителей стало некому считать.

Да, с этого он и начнет. Он напишет о том, что помнит из детства.

* * *

Склоны ущелья стали им братской могилой. В предрассветной серости люди мелькали, точно призраки, и после прогремевшего пару минут назад взрыва все звуки из мира исчезли. Остался только нарастающий звон. Туман, тени – и звон. Кто-то толкнул Хаято, и он понял, что еще жив, а рука по-прежнему сжимает меч. Надо только найти в себе силы сбросить это наваждение, иначе смерть.

Он мотнул головой, и в нее тут же ворвались громкие голоса, вопли раненых и умирающих, резкие звуки выстрелов вдалеке и лязг оружия. Туман перед глазами чуть развеялся, и Хаято успел взмахнуть мечом, вспарывая живот человека, чьего лица он даже не видел. Плевать. Здесь кругом только враги, и их слишком много. Все должно было быть не так. Оставшиеся в живых после битвы повстанцы собирались скрыться в лесах, уйдя по дну ущелья, прежде бывшего устьем узкой речушки, но их выследили.

– Сдохните же, сволочи! – взревел Хаято и бросился в атаку. Когда у него выбили меч, он раскидывал противников голыми руками. Готов был рвать их зубами, умыться их кровью, потому что знал – для него больше нет иного пути. Он должен умереть тут, с честью, как самурай, не предавший своего хозяина. Только бы добраться до меча. С мечом будет правильнее…

Первый выстрел заставил его припасть на одну ногу. Второй – рухнуть на колени во взрыхленную землю. Уже не туман, а пороховой дым застилал взор, но Хаято все равно видел того, кто шел к нему, держа на прицеле, в потрепанном в бою хаори шинсэнгуми, почти что под цвет его глаз – голубое под слоем серой пыли.

Зарычал, забыв о боли, рванулся вперед.

– Точно как собака, – сказал кто-то сбоку. Хаято не стал оборачиваться. – Ты был прав.

Тот, что с ружьем, не ответил, подошел ближе, и Хаято впился взглядом в его лицо. Даже забрызганное кровью, испачканное копотью, оно было прекрасно.

И совершенно холодно.

– Вот и свиделись снова, Хаято-кун, – наконец сказал он и улыбнулся.

– Сдохни!

Хаято заприметил неподалеку меч, чей хозяин лежал на спине, глядя в светлеющее небо мертвыми глазами. Возможно, Хаято хорошо его знал, сражался бок о бок за своего Императора. Сейчас все это потеряло значение.

Важен был лишь седой парень в голубом хаори, ненавистный настолько, что Хаято будто сгорал изнутри, едва его видел.

И он схватил катану с земли и с криком ринулся на старого друга, только вот добежать так и не успел.

Раздался выстрел…

Сначала показалось, что он его и разбудил, но виноват всего лишь сквозняк. Жаровня остыла, ночной мрак был еще густым, похоже, только миновал час Быка. Хаято тяжело дышал, будто и впрямь пережил битву из далекой эпохи Реставрации Мэйдзи. Пришло старое желание взять с тумбочки телефон и проверить время и, растворяясь в привычных звуках и запахах, оставило легкую горчинку разочарования. Соседняя постель пустовала, хотя под одеялом что-то создавало в темноте иллюзию спящего.

Хаято отодвинул сёдзи и выглянул наружу – дождь закончился, но память о нем еще висела в остывшем воздухе сырой взвесью и проникала в легкие запахом напитавшейся влагой земли. Хаято передернул плечами, не желая терять последние крупицы тепла, тем более что Ишинори поблизости не наблюдалось. Должно быть, он отошел по нужде. Не искать же его теперь? Хаято вернулся в постель и, закутываясь в одеяло,