Выход из тени - Денис Старый

Это же какие штурмы у них были, что они отразили бой ценой в пятьсот человек, при этом расстреляли такое количество арбалетных болтов? Гордый воевода Вадим, а также и хан Кончак, скорее горделивый.

Видать, гордыня не должна была позволить им попросить полноценной помощи. Но уж если говорят… У нас пока тоже очень жарко. Хотя, учитывая то, как мы действовали и что ночью наворотили, может быть, как раз и выйдет, что на нашем участке войны будет затишье.

— Монголы! Монголы переговаривать хотят! — закричали с правого окончания береговой крепости.

— Дождись итогов наших переговоров, чтобы отправиться обратно. И готовь обоз с припасами стрел и арбалетных болтов, — сказал я, отпуская вестового.

Очень удивлён переговорам. Да, степняки обычно любят поговорить, но о чём нам разговаривать? Не предложат же они нам сдаться? Как-то это было бы глупо и просто: лишь потеряю время, когда буду переговариваться.

Но всё равно врага нужно всегда слушать. А ещё — доносить свои требования, чтобы он с ними жил, чтобы он с ними в голове своей воевал, и, когда будут первые поражения, чтобы он обращался к тому предложению, которое прозвучало ещё раньше.

Впрочем, у нас только одно предложение: они должны убраться!

Постоял, подумал. Я обещал Субэдэю, что отпущу его. А он дал мне слово, что воевать против меня не станет. И что, если будет дальше с каким ханом, и нужна будет помощь старика, так он будет проситься только лишь на войну с Китаем.

Я хотел, чтобы Великий богатур донес до Великого хана Угедея идею, что можно и договариваться с Русью. Мы можем пропустить их орды. Но с нами воевать — себе дороже. Пусть подумают, мало ли.

Поверил ли я Субэдею? Да нет, не поверил. Но, с другой стороны, я слишком много говорил с этим стариком и, может быть, убедил его в том, что монголам лучше бы забыть о Руси. А если им уж так сильно нужно пройти к тому самому Западному морю, то почему бы это не сделать? Более того, мы даже подготовили бы продукты питания и хорошие броды, чтобы пропустить монголов в Венгрию. За плату, конечно.

Между прочим, я сделал всё возможное, чтобы сами венгры узнали об этом. Зачем? А потому что западные страны по-любому сейчас ухмыляются и потирают руки, что русские города горят и Русь как политический объект прекращает своё существование.

А вот если будет прямая угроза тому, что монголы придут в Венгрию, то венгерский католический король обязательно обратится к папе римскому. И пусть бы они громили монголов. А если монголы немного погромят тех же венгров или ещё кого — в этом тоже есть определённая польза.

К венгерскому королю, вернее к половцам, которые у него прячутся, были отправлены гонцы от меня. Почему они не воюют? Ведь сейчас есть такая возможность, чтобы разбить. Не то войско у монголов, чтобы боятся их сорока тысячам половцев, сбежавшим в Венгрию.

А мне нужно время. Мне нужен хотя бы один год, чтобы монголы завязли в войне на Западе, имели с нами хоть какие-то соглашения, а потом я эти соглашения разорву. После можно перехватывать все обозы, которыми монголы будут отправлять награбленное к себе в степь. Да, это в какой-то мере бесчестно. Но я и близко не собираюсь думать о чести. Только лишь о прибыли и о том, чтобы сохранить государственность на русской земле.

Уже скоро я восседал на своём лучшем коне, в своей лучшей броне. Завывали от ветра перья на конструкции за моей спиной. А ещё была у меня маска с человеческим ликом — такая, которую впору носить в бою самому Великому хану. У монголов и была взята, а потом позолочена моим ювелиром. Произведение искусства, между прочим. И она пугала моих врагов. И защищала лицо, бывшее в моем доспехе раньше единственным уязвимым местом.

Нет, дело не в том, что я стал охочим до золота, потому украшаю свои доспехи тяжелым желтым металлом. Нет. Мне нужно было показать свой статус, продемонстрировать врагу, который много внимания обращает на одежду, что мы здесь не голодранцы, что мы облачены в доспехи так, как и сами монголы не могут позволить себе вооружаться.

На коне, на высоком — хотя рядом свита была на низких монгольских лошадях, — восседал неизвестный мне монгол. Уже то, что у него напоказ, поверх добротных доспехов, висела пайцза, да ещё и золотая, — говорило о многом. Передо мной никто иной, как хан, чингизид. Но я приблизительно знал, как выглядит Батый. И этот был явно старше хана, который должен был умереть, если всё-таки у Лихуна всё получилось, а сотник об этом сигнализировал.

Я подался чуть вперед. По правую руку от меня восседал на самом мощном коне, которого только нашли, великан Дюж. По левую был Лепомир. Воины знатного монгола, да и он сам, то и дело, явно нехотя и одергивая себя, поглядывали на Дюжа.

А на него невозможно было не смотреть, как и на меч, который был приторочен к седлу, как копье и был под стать хозяину, огромным. Так что психологический прессинг удавался. Пусть знают наших и понимают, что любой очередной штурм не обойдется без катастрофических потерь у врага. Пусть только попробуют убить великана, который еще и закован в лучшие доспехи.

А у монголов был культ большого человека и мощного воина.

— Ты убил брата моего, — первым начал разговаривать тот самый, с золотой штуковиной на груди. — Я должен убить тебя. Но мы можем договориться. Если я убью тебя, то мы уйдём с русских земель и я обещаю два года сюда не приходить. Убей себя сам, ради людей своих и земель своих, своих женщин и своих детей. И я уйду!

Монгол говорил с серьёзным видом. Он был уверен, что я должен пойти на эту сделку, то есть самолично убиться, чтобы на два года дать Руси передышку. Сперва хотелось посмеяться, а потом почему-то стало не до смеха. И задумку я понял.

— Переводи! — потребовал я от Лепомира, который был лучшим из толмачей во всём нашем войске. — Не думай, враг мой, что хитрость твоя сможет быть воплощена. Ты хочешь сделать меня слабым. И, если я не решился умереть во имя тех людей, которые идут за мной, во имя тех земель, за которые я сражаюсь, то люди посмотрят на меня как на слабого. Но я не глуп, и не стоит считать моих людей глупцами. Они