Выход из тени - Денис Старый

— Я готов поклясться нашей верховной богине. Я готов повторить эти слова в присутствии своих темников, — всё-таки продолжал знатный монгол гнуть свою линию.

Ну а я уже понял, кто передо мной: Орда. Старший сын Батыя.

Из того, что я знал, Орда выступал больше за политику своего умершего отца. А возможно, что Джучи за его своеволие и убили. В отличие от Батыя, своего сына, Джучи выстраивал империю, своё государство без особых притязаний на то, чтобы исполнить волю отца своего Чингисхана. Да, может, и не отца: там очень мутная история происхождения первого сына Великого хана.

И, вероятно, не потому, что сам Орда отдал первенство своему младшему брату, Батый стал командовать походом. Скорее всего, была интрига, в ходе которой отстранили Орду, как выразителя совсем другой политики, направленной чуть в большей степени на созидание. Хотя я не обманывался. Монголы пока еще воинственные даже в условиях, если они пробуют созидать.

И вот теперь, когда, по всей видимости, Бату-хан умер, власть даже без одобрения Угэдея, верховного хана, переходит к Орде. И он, по всей вероятности, хотел бы…

Почему-то на ум приходит тезис Иосифа Сталина: «Построить социализм в отдельно взятой стране». Быстрее построить монгольскую империю в отдельно взятом улусе. И не столько монгольскую, сколько полиэтничную.

Ну а может, ситуация проста: монголы поняли, что дальше с такими потерями и с такими поражениями они не смогут эффективно воевать на Руси. А ещё…

— У вас есть необходимость возвращаться в степь. Взять новых коней, накормить их свежей травой, подготовиться для нового похода. Может, ты решил готовиться два года, но потом всё равно напасть на Русь, ибо вряд ли ты будешь так лгать, при этом поминая верховную богиню. Но я отпущу славного багатура. Пусть он расскажет тебе, что я думаю об этой войне, — сказал я и сделал знак, чтобы сопроводили Субэдэя.

— Мне покорённый темник не нужен! — неожиданно сказал Орда.

Сам Субэдэй остановился. Он посмотрел в глаза хану. А потом…

Неожиданно и ловко, с такой прытью, что не подвластно многим молодым и тренированным бойцам, старик выдернул нож, висевший на поясе у одного из его охранников.

Я тут же потянулся за своим многозарядным арбалетом. Предполагал, что сейчас багатур вонзит этот нож в охранника. Но…

Великий багатур, верный пёс Чингисхана, уверенно и с улыбкой перерезал себе горло… и тут же завалился на обугленную землю.

Глаза Орды расширились. Да и я пребывал в шоковом состоянии. Однако уважение к этому великому воину, старику, который сделал для Великого хана столько, сколько никто из других монгольских военачальников, ещё больше у меня укоренилось.

И дай бог, чтобы таких великих полководцев, истинных воинов, у моих врагов было как можно меньше.

— Мы будем сражаться, и я убью тебя, — сказал Орда, резко развернул своего коня, ударил животное по бокам и рванул прочь.

— Тут ты и останешься гнить, — выкрикнул я вслед новому хану Западного улуса.

Глава 15

Остров.

1 июля 1238 года

Был ещё один штурм наших позиций. Монголы попытались — и на этот раз их приступы казались каким-то вялым, без прежнего огонька… Хотя нет, тут я неправ. Огонёк был — такой, что можно было самим сгореть в его пламени. Но наш. Отбивались прям на кураже. И не думал, что такое возможно, уверен же оставался, что в войне романтике нет. Но тут… когда мы без потерь и противника бьем…

Знатно мы пожгли монголов. Но если бы это был первый штурм — без ночных вылазок, без упорной борьбы, в том числе и с самим собой, со своими характерами и страхами, — можно было бы и запаниковать от того, что устроили нам ордынцы. Однако мы уже были воробьями стреляными. Каждый из нас прошёл через огонь, воду и медные трубы, и теперь даже самый юный ополченец знал: паника — это смерть. На опыте воевали.

А потом, когда готовились к очередному противостоянию…

— Муромские стяги! Зелёное знамя магометян! — раздались крики, когда монголы откатились на юг, вероятно, уходя прочь.

Но я был почти уверен, что противник что-то задумал.

— Ура! — кричали воины во всеобщей эйфории.

Интересно, а когда-нибудь в истории ещё будет такой момент, чтобы христиане — пусть частично всё ещё язычники — радовались приходу мусульманских полков? Но это были булгары. И я, стоя на надвратной башне, радовался вместе со всеми.

Если бы союзники пришли чуть раньше, мы, возможно, разбили бы монголов ещё жёстче. Но лучше поздно, чем никогда. И теперь, чтобы не задумали ордынцы, они скорее всего изменят свои планы. Нас прежних не могли одолеть, а с таким подкреплением из булгар, но еще больше из русичей, мы и вылазки делать будем и нечего думать врагам, чтобы взять крепость.

С ходу, не теряя ни мгновения, наши союзники обрушились на жалкие остатки монгольского войска — на арьергард и часть обоза, которые ещё не успели отойти далеко. Союзники выскакивали на опалённые поля, где ещё недавно красовался густой лес, теперь превратившийся в чёрное пепелище.

И нет, силы, пришедшие к нам на выручку, численно даже уступали тем монголам, что ещё не успели уйти. Но ордынцы уже потеряли веру в победу. И сколько не приведи воинов, но если они думают не о победе, а о поражении и то и дело, но посматривают за спину, определяя пути к бегству…

Разве же такое воинство может победить? Нет. История знает много примеров, когда куда как малочисленные, но правильно настроенные и подготовленные воины, выигрывали схватки с многочисленной толпой.

Монголы ожидали, что мы вот-вот выйдем из-за стен крепости и ударим с двух сторон. В том числе и поэтому побежали так стремительно, что догнать их оказалось почти невозможно. Всех, но были те ордынцы, что чуть замешкались.

Даже когда они скрылись в лесу, уже нельзя было сказать, что это степняки. Они радовались зарослям, полагая, что конные отряды муромцев и булгар за ними уж точно не увяжутся.

Мы не успели выйти из крепости — вернее, я, конечно же, отправил отряды. Даже Коловрат попробовал кого-то нагнать, но его дружина лишь пустила стрелы в спины монголов, предпочитая не входить в лесные чащи.

А мне почему-то даже показалось, что наш славянский лес сам накажет степных завоевателей. Болота здесь раскинулись на многие вёрсты, и не всякий чужак сумеет выбраться живым. Так что пусть бегут. А мы