Новая Эпоха - Илья Городчиков

— Спасибо. Вы всегда знаете, что сказать.

— Это не талант, — усмехнулся я. — Это опыт. Когда управляешь городом, где говорят на десяти языках, поневоле научишься находить нужные слова.

Мы сидели рядом, и я чувствовал тепло её тела, запах её волос, и мне вдруг стало спокойно. Так спокойно, как не было много лет.

— Павел, — сказала она тихо. — А вы… вы когда-нибудь думали о семье?

Вопрос застал меня врасплох. Я молчал, собираясь с мыслями.

— Думал, — ответил я наконец. — Но в той жизни, что была до… В этой — не позволял себе. Слишком много дел, слишком много опасностей. Не хотел, чтобы кто-то зависел от меня, чтобы его жизнь висела на волоске из-за моих решений.

— А теперь?

— А теперь… — я посмотрел на неё. — Теперь думаю, что, может быть, пора.

Она опустила глаза, но я видел, как дрогнули её ресницы.

— Спокойной ночи, Павел, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за разговор.

— Спокойной ночи, Елена.

Она ушла, а я остался сидеть, глядя на дверь, и думал о том, что жизнь, кажется, начинает поворачиваться ко мне другой стороной.

Свадьба Маркова состоялась через две недели. Врач, который пришёл к нам ещё студентом, а теперь стал одним из самых уважаемых людей в городе, женился на дочери купца-старообрядца, осевшего в Гавани год назад. Девушка была тихая, скромная, с длинной русой косой и глазами, полными счастья.

Праздновали во дворе Ратуши, под открытым небом, потому что в зал все не помещались. Столы ломились от еды — мясо, рыба, овощи, фрукты, вино и пиво. Луков, как и обещал, напился и пел песни, размахивая руками. Обручев действительно ушёл курить и пропал на полтора часа — его нашли в механической мастерской, где он обсуждал с братьями Петровыми новый тип поршневых колец. Токеах сидел в углу, молчаливый и величественный, но когда к нему подходили дети индейцев, живших в городе, он разрешал им трогать свои боевые украшения и даже улыбался.

Елена была в светлом платье, с цветами в волосах, и я не мог отвести от неё глаз. Она чувствовала мой взгляд, краснела, но не отворачивалась. Когда начались танцы, я подошёл к ней.

— Разрешите пригласить вас, Елена Ивановна?

Она улыбнулась и подала руку.

Мы танцевали вальс — неуклюже, потому что я не танцевал много лет, а она училась этому только в институте, но нам было всё равно. Вокруг шумели, смеялись, хлопали, а мы смотрели друг на друга и не видели никого.

— Павел, — шепнула она, когда танец кончился. — Я хочу сказать вам…

— Не надо, — перебил я. — Давайте я скажу первый.

Я взял её за руку и повёл в сторону, подальше от толпы, к старому дубу, росшему на краю площади. Там, в тени, под звёздами, я остановился и посмотрел на неё.

— Елена, я не умею говорить красиво. Я солдат, строитель, управленец, но не поэт. Поэтому скажу прямо: я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она замерла, глядя на меня широко открытыми глазами. В них блестели слёзы.

— Вы… вы серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Я люблю вас. И не хочу больше ждать.

Она молчала несколько секунд, и сердце моё колотилось где-то в горле. Потом она шагнула ко мне, обвила руками шею и поцеловала. Долго, крепко, так, что у меня потемнело в глазах.

— Да, — выдохнула она, отрываясь. — Да, да, да.

Мы стояли под дубом, обнявшись, и смотрели на звёзды. Где-то рядом шумела свадьба, играла музыка, кричали люди, а у нас был свой мир, свой праздник, своя вечность.

— Надо сказать отцу Петру, — прошептала Елена.

— Завтра, — ответил я. — Сегодня — только мы.

На следующий день я пришёл к отцу Петру. Священник выслушал меня, улыбнулся в бороду и сказал:

— Дождались, Павел Олегович. А я уж думал, вы так и останетесь бобылём. Хорошая женщина Елена Ивановна. Добрая, умная, верующая. Будете счастливы.

— Будем, отец Пётр. Когда можно обвенчаться?

— Хоть завтра. Но лучше через две недели, чтобы люди подготовились. Всё-таки правитель наш женится — событие для всего города.

Две недели пролетели как один день. Елена была занята в школе, я — делами, но каждый вечер мы проводили вместе. Гуляли по городу, сидели на балконе, говорили обо всём на свете. Она рассказывала о детях, об успехах и неудачах, я — о планах на будущее, о железной дороге, о пароходах.

Луков, узнав о помолвке, долго тряс мне руку и хлопал по плечу.

— Молодец, Павел Олегович. А то я уж думал, ты так и состаришься один. Елена — хорошая девушка. Строгая, но справедливая. Дети её любят. Значит, и тебя полюбит.

Токеах принёс подарок — ожерелье из когтей медведя, которое, по его словам, приносило удачу в семейной жизни. Ван Линь подарил отрез шёлка невиданной красоты. Дон Мигель — старинную мексиканскую шкатулку. Обручев пообещал построить для нас новый дом, когда будет время.

Венчание назначили на воскресенье, после утренней службы. Церковь была полна — пришли все, кто мог. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны — все те, кто строил этот город, кто верил в него, кто считал его своим домом.

Я стоял перед алтарём в новом мундире, сшитом специально для этого дня, и смотрел, как Елена идёт ко мне под руку с Луковым, который вызвался быть посажёным отцом. Она была в белом платье, с фатой, с цветами в руках — и такая красивая, что у меня перехватило дыхание.

Отец Пётр вёл службу торжественно и строго. Читал молитвы, возлагал венцы, пел хор, составленный из учеников школы. Я слушал и думал о том, что вот оно — то, чего мне не хватало все эти годы. Не власти, не денег, не успеха, а простого человеческого счастья. Рядом с любимой женщиной, в окружении друзей, в городе, который построили своими руками.

Когда нас объявили мужем и женой, Елена повернулась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. Счастливые.

— Я люблю тебя, — сказал я тихо, чтобы слышала только она.

— И я тебя, — ответила она.

Мы вышли из церкви под колокольный звон, под крики толпы, под салют из ружей, который устроили казаки. На площади уже были накрыты столы, играла музыка, люди плясали и пели.

Пир продолжался до поздней ночи.