Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

А вечером вместо ужина островитяне принесли Сидорову черную метку...

Зачудесил царь-батюшка, получив дурное известие. Велел повесить гонца, потом помиловал его и велел вынуть из петли, потом опять осерчал и снова велел повесить. Словом, засуетился. К счастью, Калерия была рядом и встряхнула государя твердой женской рукой. Царь-батюшка ощутил прилив мужества, приосанился и издал указ снаряжаться в поход.

Перед отбытием устроили прощальный ужин. Пили долго, со знанием дела, опохмелялись не меньше и тоже со знанием. От огуречного рассола царь-батюшка подобрел и снова приказал вынуть гонца из петли. По этому поводу еще немного выпили и еще немного опохмелились. Проспавшись после опохмелки, погрузили в телеги золотой запас и — с Богом!

Получив черную метку, Сидоров взлетел так быстро, что едва чемодан не забыл. Знал: Ларцов шуток не любит. Закладывая вираж, он пролетел над поселком, в котором шел митинг. Как раз ораторствовал вознесенный над толпой молодец. Снизу доносились отдельные слова:

— Народ... аку-аку... демократизация... с корабля современности... Сидоров... обман народа... долой... на сундук мертвеца... святое национальное чувство... Сидоров... аппаратчики... бутылка рому... масоны... светлое будущее... коммунисты... Сидоров... йо-хо-хо... долой!..

— Тебя самого долой! — крикнул Сидоров, отправляя за борт творение Роберта Луиса Стивенсона, столь неожиданно вмешавшееся в его жизнь. — Люди, не верьте ему! Он сам масон и вор! Он меня обобрал до нитки и вас оберет и заведет в политический тупик.

Страницы разметались, закружились над головами островитян подобно листовкам.

— Аку-аку, аку-аку... — восторженно шелестели островитяне, слушая молодца и не реагируя на выкрики с небес.

— А ну вас к черту! — в сердцах бросил Сидоров и неудостоенный ничьего внимания полетел к южноамериканским берегам.

Навстречу ему мелькнул заходящий на посадку самолет с туристами. Чтобы не разочаровывать их отменой шоу, он помахал вслед самолету забывальной травой.

Теперь рассекать воздух было некому и скорость, конечно, была не та, но дней за пять Сидоров надеялся долететь. Если не до Южной Америки, так до Корсики или Индии, ибо совершенно неизвестно, какую шутку способен выкинуть повредившийся мир. На все про все у него имелся недоеденный за обедом печеный батат, четыре банана, пузырек с птичьим молоком и неограниченное количество взрывоопасных «Завтраков туриста», заключенных в израненной самобранке. Одно утешение, что птичье молоко питательнее коровьего.

Эту снедь, за исключением, разумеется, «Завтраков», Сидоров разделил на пять частей. Но перед сном — как-то само собой вышло — отщипнул от батата, куснул банан, хлебнул молока. И ночь напролет полуспал-полуел — отщипывал, откусывал, отхлебывал. Когда, перестав жевать, проснулся, то почувствовал себя голоднее, чем вечером, но вся оставшаяся еда заключалась в крошках, застрявших в ворсинках ковра. Он собрал крошки в рот и, помедлив немного, упал на колени и вознес молитву. Но Бог отвернулся от него — не простил, вероятно, наглой попытки проникнуть в божественные сферы через черный языческий вход.

О, изворотливость голодного ума! Попостившись сутки, Сидоров нашел применение своей ветвистой бороде — стал процеживать планктон на манер китов. Трудно сказать, было ли то, что задерживала борода, планктоном, но Сидоров, обсосав кустики, наполнился сочувствием к китам.

За планктоном пришла очередь сапога-скорохода. Крепка оказалась инопланетная кожа, за полдня работы он отгрыз малюсенький кусочек и тот не сумел проглотить. Сама судьба толкала его к «Завтраку туриста».

— А ну-ка, скатерка! — воззвал он трагическим тенором.

И скатерка отозвалась такой банкой, что прикоснуться страшно. В ней булькало и скреблось, будто что-то собиралось вылупиться и тотчас наброситься на Сидорова. И вылупилось бы, и набросилось, но вдруг... (Ох, уж эти новдруги! Заползают между строк, как тарантулы под подушку!) Но вдруг атаковал Сидорова большой альбатрос, привлеченный бульканьем. Когда тень накрыла ковер-самолет. Сидоров инстинктивно заслонил банку грудью и был сметен в океан могучим крылом. Он плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, вынырнул и закричал:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Неуправляемый ковер совершил мертвую петлю и сгинул в пучине. На месте его падения взметнулся водяной столб и изверг на поверхность чемодан, который покачиваясь на невысокой волне, медленно подплыл к терпящему бедствие Сидорову. Сидоров поспешил оседлать его и в горячке принялся энергично грести — должно быть, направляясь все к той же Южной Америке.

Зная его целеустремленность, невозможно предположить, чтобы он куда-нибудь да не приплыл. Но стоило ему оторвать глаза от воды, как он узрел у горизонта парус, перегнулся вперед, вглядываясь, и... Шаткое равновесие нарушилось, чемодан выскользнул из-под седока и поскакал по волнам к Антарктиде.

Сидоров замолотил по воде изо всех сил руками и ногами. В какой-то момент парус опять попал в поле его зрения, но это уже был не парус, а сплошная галлюцинация. Сидоров различил надпись гигантскими буквами «ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ» и какую-то фигуру с указующим перстом, напоминающую красноармейца, спрашивающего: «Ты записался добровольцем?» Перст недвусмысленно указывал Сидорову на дно. Повинуясь ему, Сидоров широко раскрыл рот, хлебнул пены с гребня волны и утонул. В угасающем сознании взмелькнуло последнее: «Так тебе, Сидоров, и надо! Так и надо!»

16. Лжегерой и лжемореплаватель

Спит купоросовское войско, только Боян бряцает несвязно, да шуршат тридцать три богатыря с амазонками. Но — чу! — сверкнул глазом из-под надвинутого шелома Илья Муромец, нарочито громко всхрапнули Симеоны, шевельнул рукой, проверяя лампу, Алладин.

Купоросов незаметно приложил ладонь к груди, где билось сердце-вещун. Екнуло сердце, забилось часто и — тут же пронеслись по лестничным маршам шорохи. Пронеслись и растаяли, но — напряглось войско. Установилась тишина, подобная туго натянутой тетиве. Один Боян нарушал ее сомнамбулической игрой.

И сорвалась тетива! Распахнулись люки на потолке, хлынули из них упыри, вурдалаки, вампиры, нетопыри и прочие кровососы. Заструились по лестницам ползучие гады. Влетели в окна, разбив стекла, всяковозможные драконы и гарпии. Двинулся лифт, но застрял промеж этажей (то постарались мальчики-с-пальчики), из него вырывался вой — такой, что предположить страшно, кто бы мог там сидеть

Началась в покоях форменная куча мала. Полетели отрубленные головы, захрустели под ногами раздавленные нетопыри. Сэр Ланцелот и Робин Гуд дрались бок о бок, прикрывая друг друга; а рядом Иваны, сыны крестьянские, купеческие и царские, вострыми мечами размахивали и витязь с мрачным, но прекрасным лицом душил упырей Петровой шкурой, и Бова-королевич, презрев болезнь среднего уха, завязывал драконам хвосты узлами, и мальчики-с-пальчики палили по гарпиям из рогаток, и Ахиллес отбивался здоровой ногой, и Дзимму-тэнно разил вурдалаков коротким