Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Сидоров полежал немного, заскучал и, забыв, что является утопленником, разлепил веки. Но рассмотреть ничего не успел.

— Три-четыре! — гаркнул металлический голос.

И хор — теперь уж самый что ни на есть натуральный хор — проорал:

— Дазасвае-е семисялевай-а гавщина великагобря-а-а!

На этот раз Сидоров попробовал вникнуть в услышанное, но все равно ничего не понял. Однако, подчиняясь глубинному позыву, выкрикнул:

— Ура!

Звякнуло. Это доктор выронил мензурку. И тут же металлический голос, обладатель которого, вероятно, видел сквозь стены, закричал гневно:

- Доктор! Где доктор?! Доктор, вам не стыдно перед матерью-родиной?! Три четыре, господа-товарищи! Три-четыре!

Доктор торопливо звякнул прямо из колбы, подхватил:

— Великагобря!.. — и пулей выскочил наружу...

Ну да: конечно же, Сидоров не утонул! Как он удержался на плаву, пока его заметили с траулера, одному Нептуну известно, но пойти на дно он не имел права — наша повесть без него, что свадебный марш без Мендельсона.

Траулер, подобравший Сидорова, спешил достичь родных берегов к октябрьским праздникам, которые, как известно, отмечаются в ноябре. Еще на подходах к Южному тропику начались репетиции торжественного прибытия. Экипаж дни напролет маршировал подсолнечной сковородкой. Лечебная самогонка, которую доктор гнал из рыбьей чешуи, едва уравновешивала температуру внутри рыбацких организмов с температурой окружающей тропической действительности. Но пришлось оставить и это средство, поскольку созданный при капитане совет по воспитательной работе (бывшее партбюро) признало его идеологически вредным и выставило у медблока кордоны.

Появление Сидоров внесло сумбур в четкую организацию корабельной жизни, и кордоны ослабили бдительность. Рыбаки просочились в медблок через тараканьи щели и тем спасли свои буйные головы от окончательного помутнения. Выходит, не окажись Сидоров на пути траулера, морячки вполне могли не дождаться своих мужей, сыновей и кузенов.

Что же до паруса с фигурой, напоминающей красноармейца, и словом «ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ», то это был гигантский плакат, еще при подготовке к плаванию упакованный в брезент и принайтованный к борту с внутренней стороны. Развернутый, он отлично запарусил. Если бы не это да не попутный ветер, ни за что не пришли бы домой в назначенный срок.

Поначалу Сидорова хотели ссадить в перуанском порту Кальяо. Но совет по воспитательной работе подумал и заключил: Сидоров — наш человек и, возможно, герой. На последнее указывало то, что он забыл собственные имя и фамилию, разучился говорить и понимать человеческую речь, но не потерял способность кричать «ура!». Капитан радировал о нем в пароходство, пароходство обратилось куда надо, и кто надо выявил, что ЖПЖК упразднено в связи с победой над тоталитаризмом, а контролер Кувадло работает ныне в ЖПКЖ, где достиг больших трудовых успехов.

К Панамскому каналу Сидоров обрел место в репетиционной колонне: шагал самозабвенно — куда делось врожденное плоскостопие? Матросы жалели его, бессловесного, и зазывали в медблок пить чешуевку, а совет по воспитательной работе уважал за мужество и ставил в пример другим, хотя и настаивал, чтобы он сбрил непотребную бороду. Сидоров упорствовал, якобы не понимая, чего от него хотят, и сохранял бороду ради маскировки.

Знать бы экипажу, что разум Сидорова был светел, как никогда. Печатая шаг (левой — сапогом-скороходом, а правой достался крепкий матросский ботинок), он неустанно думал, как избежать по прибытии идентификации личности. Сам не помнил, откуда взялось это гадкое словечко — «идентификация».

Но все решилось просто. Когда стали на рейде в виду балтийского берега, из пароходства сообщили, что он — Скорострельчук Эстрагон Иванович, матрос научного судна, потерянный весной в Атлантике. Непостижимо было, как Скорострельчуку удалось продержаться на воде полгода, обогнуть мыс Горн и выплыть в Тихий океан, но тем значительнее выглядел его подвиг, незамедлительно отмеченный почетной грамотой пароходства.

Сидоров осмыслил ситуацию и заявил, что все вспомнил, в том числе и русский язык. Спасибо, дескать, потрясению при встрече с родной землей. А тут и корреспондент ТАСС на катере подоспел.

Интервью, данное Сидоровым, сделало сенсацию. Назавтра, едва он вселился в обеспеченный кем надо люкс на берегу, пришла телеграмма из Лондона — Ллойд (понятно, в корыстных рекламных целях) отныне и навсегда брал Скорострельчука на свой кошт. К обеду принесли телеграмму от американского президента, пожелавшего таким образом засвидетельствовать уважение стойкости русского народа. Оба послания нашли отражение в радиопрограмме «Маяк», и после ужина Сидорова настигла еще одна телеграмма: бывшая жена Скорострельчука требовала исчислять с сего дня алименты с учетом ллойдовского кошта и послания американского президента. Эта телеграмма понравилась Сидорову меньше предыдущих. Он задумался, как отбить наглые притязания, но придумать ничего не придумал, потому что под дверью закричали веселые голоса:

— Открывай, Эстрагон, это мы!

Сидоров собрался духом и сказал в замочную скважину:

— Вы ошиблись, ребята. Здесь никакой Эстрагон не живет.

— Нас коридорная направила.

— Наврала! — не задумываясь, оклеветал коридорную Сидоров, но сразу спохватился: пойдут выяснять и — каюк. — Это которого вы Эстрагона ищете? Который герой?

— Его самого! Того, который кубрик с нами делил, а теперь всю страну прославил.

— Он этажом выше. Передавайте ему мои поздравления.

— От кого передать-то?

— М-м... Скажите, передал простой рабочий человек вместе с искренним спасибо за его подвиг. Сын родится — так я сына его именем назову.

Шаги удалились. Сидоров натянул сапог-скороход, но как ни спешил, все равно опоздал — шаги вернулись назад, когда он, открывая дверь, поворачивал ключ в замке. Ключ мгновенно был повернут обратно.

— Эстрагон, брось дурить! У тебя, оказывается, последний этаж. Голос изменил, шутник! Давай, открывай!

— Здесь дама, — сказал Сидоров.

— А то мы дам не видели! Открывай, открывай или мы сквозь стену войдем!

Сидоров больше не нашел, что ответить, и открыл. В номер вошли три дюжих моряка.

— А где Эстрагон? — удивились они.

— Спит, — сказал Сидоров, умудрившись совместить приглашающий жест с прыжком в коридор.

Эх, шапку-невидимку забыл на вешалке!

Кто надо дежурил в холле под транспарантом «Привет Эстрагону Скорострельчуку — герою нашего времени», он последовал за Сидоровым, но где ему! Сапог-скороход, управляемый биотоками через пятку, понес Лжескорострельчука семимильными прыжками. Не беда, что скакать пришлось на одной ноге, — на рассвете Сидоров прибыл в родной город, убранный флагами по случаю наступившего праздника.

Настоящий Эстрагон Иванович пребывал в это время на принадлежащем Франции острове Поссесьон, куда его прибило Антарктическое циркумполярное течение. Повинуясь холодным медленным водам, герой-моряк обогнул не мыс Горн, а мыс Доброй Надежды и, соответственно, попал не в Тихий океан, а в Индийский. Где находится этот Поссесьон, в пароходстве представляли смутно. Французское