Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

самурайским мечом, и кентавры топтали врагов копытами, и амазонки носились по залам без пользы, но сея панику, и тридцать три богатыря бегали туда-сюда без паники, но с пользой, и Емеля давил гадов печью по посмертному велению съеденной Сидоровым щуки, и Синдбад-мореход дул что есть мочи в славный Олифант, вливая в дружину бодрость и силу духа, и Вольтерянц гвоздил кровососов древком ополченского знамени, и Илья Муромец сшибал их лбами, и Добрыня Никитич колол копьем, и Алеша Попович дубасил палицей, и Балда вразумлял щелчками, и Зигфрид рубил в капусту...

Купоросов стоял на холме из Кощеевой мебели, глядел на битву из-под ладони. За его спиной подле секретного оружия, упакованного в пергамент, неотлучно находились Еруслан Лазаревич с Затворовым и Троллий с Грустным Рыцарем. Чуть в сторонке, растопырив руки и приподняв ногу, будто собирался топнуть, застыл недвижимо, как изваяние, Иван-царевич. Это Троллий обездвижил его, коснувшись волшебной палочкой, — иным способом обуздать неистового влюбленного не удалось.

У Троллия сердце кровью обливалось, но что делать, если Иван, забывшись, рвется к секретному оружию и грозит сорвать всю операцию? Что делать, когда надо терпеть и заманивать? Да: именно в заманивании состояла тактика, рожденная на военном совете. Маневр с якобы забытой присягой стал составной ее частью. Верно рассчитали Купоросов со товарищи, что перехватят слуги Кощеевы гонца, точно подгадали, что Кощей, изучив перехваченную грамоту, не преминет застать их врасплох. Одного не учли, что заманиваемый коварный злодей сам выманит царя-батюшку с золотым запасом в чисто поле, — да разве все предусмотришь?

У холма, где была расположена ставка Купоросова, окопались тридцать витязей с морским дядькой во главе, а за холмом волновался обоз. Михалыч суетился над ранеными: приращивал головы, вливал пострадавшим от вампиров кровозаменители. В спешке, понятно, кое-что перепуталось, приросло куда не надо. Но Купоросов издал приказ: «От перестановки слагаемых сумма не меняется!», и те, кто обрел по недоразумению чужие туловища, вняли моменту и не возроптали. Правда, впечатлительный Дзимму-тэнно, увидев, что ему вместо отрубленной правой пристроили вторую левую руку, сделал харакири, но это случай нетипичный. Уважая добровольность решения, оживлять Дзимму-тэнно не стали.

Серый Волк потерял в схватке хвост. Еруслан Лазаревич предложил ему трофейный драконий, но Волк не удостоил недалекого богатыря ответом и, едва Михалыч обработал ему рану, поспешил вернуться в строй. Ибо как раз вострубили хрипломерзкие трубы и пошли в атаку вниз по лестнице Кощеевы злыдни — рожи перекошены, волосы взъерошены, ногти не стрижены. Не дойдя до пола, они растеклись вправо и влево, и из-за их спин выступили черные воины — громадные, медноголовые, глазами бездонными внутрь себя глядящие. Держали они прозрачные щиты и били по ним кулаками в железных перчатках. Жуткое зрелище! Но и это не все. Не доходя до боевых порядков купоросовского войска, расступились черные воины, и возник на лестничной площадке огромный деревянный конь на колесиках. Брюхо коня разверзлось, и поперли наружу пауки, тараканы и аппаратчики...

Сидоров лежал умиротворенный и благостный. Вокруг звучали голоса. Он слушал их, как слушают многие хоровое пение — не пытаясь вникнуть в смысл, но наслаждаясь звучанием. Утопление подействовало на него наилучшим образом: нашел он наконец гармоническое слияние с окружающим миром. Вот бы Геша Калистрати порадовался! Пусть даже этот мир — загробный.

Голоса говорили:

— Сапог тащи!

— Не снимается.

— Разрежь его к ...!

— Спирта ему влейте.

— Вольем, если очухается. Чего зря добру пропадать.

— .........! Нож сломался, кожа, как железная!

— Это нож у тебя, как кожаный!

— Пошел ты......!

— Сам пошел......!

— А пальцы, что, тоже резать? Смотри, как в шапку вцепился!

И точно: утопая, Сидоров выхватил из-за голенища ушанку-невидимку — наверное, хотел спрятаться от указующего перста, чтобы не записываться в добровольцы.

— Подожди. Может, и не надо уже ничего. Что, док, будет он жить или как?

— Куда денется? Туземцы, они, ..., — живучие.

— Тогда режь!

— Пальцы!

— .........!......! Дурак!

— Сам......!.........!

— Так бы сразу и сказал!

— Или вольем ему все-таки?

— Если коллектив настаивает...

Над головой Сидорова звякнуло.

— А закусить?

— Пирамидоном заешь. Док, дай ему пирамидона.

— ......пирамидон!

— Что же это за кожа, ..., такая? Крокодилья? Не режется, хоть плачь!

— ... у тебя крокодилья! Брось мучить сапог, очнется, сам снимет.

— Братцы, это же ушанка! Разбей меня паралич, если не ушанка!.........!

— Иди ты......!

— Сам иди ...!.........! Голову на отсечение — ушанка! Вот написано внутри по-нашему: ЖПЖК 745292 контролер Кувадло. «Контролер» через сколько «л» пишется?

— Через три!

— А тут через два! И тюбетейка сверху пришита, ...!

— Мама твоя — тюбетейка!........., туземное это что-то, а ушанка наша. Они нашу ушанку в своих ритуальных целях использовали.

— А вдруг это не туземец? Вдруг это наш человек? Робинзон?

— ... ... ...!

— ... тебе Робинзон! Сожрали они из ритуальных соображений твоего Робинзона, точно говорю! Про Бокассу читал?

— О, зашевелился!

— ...! Как про Робинзона услышал, так и зашевелился. На воре шапка горит. Говори, куда дел тело убиенного тобой Робинзона?

Сидоров почувствовал, что его трясут за плечи.

— Оставь, чего пристал к человеку? Лежит, никого не трогает. И не шевелился он, показалось вам. Лучше вольем ему. Жаль, о закуси не подумали!

Снова звякнуло.

— Я все думаю,..., откуда он взялся? Земли поблизости никакой, а, братцы?

— Все, как один, думаем,........., взопрели уже от раздумий!

— Ха-ха-ха!

Звякнуло.

— Бородища у него! Вдруг это мы Нептуна выловили? Ха-ха-ха!

— Если Нептуна, то понятно, почему не шевелится. Чего ему на воздухе шевелиться? Ему в воде шевелиться положено, в родной среде обитания. За родную среду, ребята! За родину!

Звякнуло.

— Не похож он на туземца.......! Белый он, загорелый только...

— Солнце навек, счастье навек — так побелел человек!

Звякнуло.

— Пусть всегда будет солнце!

Звякнуло.

— Пусть всегда будет небо!

Звякнуло.

— Пусть всегда будет мама!

— А вот мать не трожь,...! Не сметь! Это — святое,.........!

— Тогда за дружбу!

Звякнуло. Звякнуло. Звякнуло.

И возник новый голос, металлическим акцентом отличный от предыдущих:

— Господа-товарищи рыбаки! Кто не выйдет на палубу для продолжения репетиции, будет лишен десяти процентов премии по итогам рейса. Стыдно, господа-товарищи! Перед родиной-матерью стыдно!

— Ну, на посошок!......

Звякнуло.

— Если оклемается, спроси, док, где он ушаночку взял.

— А если не оклемается?

— Тогда не спрашивай. Пошли, что ли?