Совок-17 - Вадим Агарев

кто-либо, оказавшись в твоей шкуре, смог бы из той ситуации вывернуться. Ты тогда по своему малолетству повёлся на дешевые сказки про босяцкую солидарность и тебя, как это обычно бывает у приблатнённой шушеры, бессовестно кинули!

Проговаривая все эти, наверняка, уже много раз передуманные самим Шабашовым истины, я внимательно мониторил его реакцию. Чтобы вовремя остановиться, если он слишком остро воспримет мои слова. Но злодей, хоть и морщился недовольно, но всё же оставался относительно спокойным. Ни раздражения, ни, тем более, агрессии из него не полезло.

– Я это к чему говорю… Ты сейчас вот о чем подумай, Витя! Ты же на себе прочувствовал, каково оно, когда приходится чужое на себе тащить! Насколько это херово и как это несправедливо… Вот и подумай прямо сейчас в эту сторону! Ты же уже не тот глупый салабон и, я думаю, сам понимаешь, что мне лично никакого прибытка от твоих новых признаний уже не будет. То, что ты на моей земле натворил, на земле, за которую лично я отвечаю, я уже раскрыл. И, если что-то за тобой есть, то это, скорее всего, даже не в нашей области было! Ведь это так, Витя? – тихо спросил я.

Проговаривая всё это, я исподволь и очень внимательно следил за мимикой, и за глазами Шабашова. И абсолютно точно, и отчетливо видел, как меняются его эмоции. Вместо горестных воспоминаний и жалости к самому себе, лицо его постепенно начинало выражать звериную настороженность. И одновременно с этим в его глазах я отметил движение каких-то напряженных мыслительных процессов.

Я продолжил.

– Ты подумай о том, что где-то по твоим делам, может быть, уже сидит такой же безвинно наказанный человек! Как ты когда-то. И еще о том подумай, что у него тоже есть мать. Или даже своя семья. Только тот бедолага, в отличие от тебя, Витя, детишек, которые на самом деле, не на нём, а на тебе висят, он не трогал! Твою душу, Витя, это никак не царапает?

Шабашов молчал. Только глаза у него беспокойно метались и скулы ходили ходуном. Видимо, что-то из моих слов в его душу всё же пробилось. Если она, эта душа, у него еще сохранилась…

– Мне на них плевать! – победив что-то внутри себя, с вызовом уставился он на меня. Остановившиеся бесцветные его глаза встретились с моими. Взгляд у взявшего себя в руки упыря оказался холодным и пустым.

– Врёшь! – повысив голос, не поверил я ему. – Это ты не про них сейчас шумнул. Это ты это про себя крикнул. Про то, как тебя самого когда-то безвинно сломали. Только ведь тебя, Витя, совсем другие сволочи подставили! И, если бы ты сам на ту босяцкую шнягу про пацанскую порядочность не повёлся, то жизнь твоя совсем по другим бы рельсам пошла! Да и какая теперь тебе разница, сколько на себя жмуров признавать? Тут только одно имеет значение, Виктор Фёдорович! Лишь бы из этого тобой признанного, всё твоё было!

Шабашов поднял на меня глаза.

– Это ты, чего, ты меня совестить, что ли пытаешься? – насмешливо спросил он, зло прищурившись.

– Нет, – покачал я головой. – Я, что, так сильно похож на идиота?! Совесть у тебя, Витя, если и была когда-то, то давно уже кончилась. Я память твою человечью затронуть пытаюсь. За то место, где тебе самому когда-то было больно и обидно.

Он смотрел уже не нагло. Да, недоверчиво и настороженно, но без прежнего босяцкого, а потому бессовестного нахальства. С той болезненной злостью, которая мне сейчас казалась куда полезнее его прежней душевной пустоты. На пустом месте человек и врёт также равнодушно, и ровно. А при таких вот болезненных ощущениях в душе, пусть даже в душе непроглядно черной, человек иногда начинает выбиваться из привычной колеи. И становится хоть сколько-то искренним.

– Ты мне проповеди тут не читай, мент! – искусственно накручивая себя и стараясь прикрыться раздраженностью, зло оскалился Шабашов.

– Да какие к черту проповеди, Витя? Я обычный районный опер и для проповедей не гожусь ни разу! Я тебе предлагаю самую обычную арифметику. Людскую. Где твоё – там только твоё. А где чужое – там только чужое.

Я подвинул по столу к нему листы. Авторучку положил сверху.

– На вот! Пиши, где и когда ты отметился. Ты ведь, Витя, их всех до одного помнишь, я это точно знаю!

Оторопевший от такого перехода Шабашов тупо уставился на бумагу. Долго на неё смотрел. Потом перевёл взгляд на меня.

– Всё, говоришь писать? Всех помню, говоришь? А на хера оно мне?

– А чтобы на душе легче стало! Да и чего терять-то тебе, а, Витя? Хуже-то уже теперь тебе не будет, верно?

Он прикрыл глаза. Лицо у него снова стало пустым и мертвенно серым. Не жалким, не страшным, не злым. Просто пустым. Человек дошёл до последней стены и наконец понял, что дальше можно только либо тупо молчать до последнего конца, либо раскрываться. То есть, писать. И, похоже, что молчать он уже не мог. Или не хотел. Быть может, потому что действительно понял, что смысла в этом никакого. И, что непонятному и странному менту, который подводит его к самому последнему признанию, личной корысти и выгоды его откровенность не сулит никакой.

– Пиши, Виктор! – произнёс я тише. – А то потом за тебя другие напишут. И, как водится, напишут неразборчиво. И как знать, может, намного больше напишут, чем на самом деле за тобой числится! Не верю я, что тебе это всё равно! Так что ты пиши давай, а я тебе мешать не буду. Вернусь сюда через час…

Я поднялся, постучал в дверь и, дождавшись продольного, вышел.

В коридоре было одновременно прохладно и душно. Зябкость в неволе, она не столько от малого градуса бывает, сколько от самого тюремного воздуха и устройства жизни. Вроде и стены сухие, и даже лампочка, забранная железной сеткой, тусклой желтизной светится. А всё равно ощущение такое, будто стоишь босиком на мокром цементном полу.

Дубак с красными продольными лычками на зелёных погонах уныло маячил по продолу. Время от времени заглядывая в «волчки» железных дверей. Потом он подошел ближе.

– Ну что, разговорился твой жулик?

– Посмотрим… – теперь уже я неопределённо пожал плечами.

– Оставить его тебе или в «хату» поднять?

– Оставь. Пока на час, а там видно будет. Пойду на улицу, подышу пока. Ты всё же поглядывай за ним! – кивнул я на железную дверь камеры, за которой остался Шабашов.

– Не задурит? Так-то, вроде бы спокойный он…

– Не должен… – пожал я плечами. –