Совок-17 - Вадим Агарев

случае главное то, что у нас в стране такие осколки не любят складывать в одну картину. У нас по каждому такому случаю, по каждому трупу очень часто отдельного виноватого ищут. Так большому партийному начальству спокойнее. Маньяки, Витя, такие вот, как ты, они в советскую действительность очень плохо укладываются! Понимаешь меня? И потому такие как ты годами по стране безнаказанно куролесят! Годами, Витя! А иногда и десятилетиями! И, если я сейчас начну трясти все твои маршруты по соседним областям, там ведь могут найтись точно такие же «глухари». Я тебе больше того скажу, не исключено, что там уже и виноватые по твоим художествам назначены! Понимаешь, Витя, о чём я? Вот скажи мне, пожалуйста, за что им, этим невиноватым виноватым к стенке вставать?! За то, чего они не совершали?!

Вот теперь Шабашов действительно напрягся. Не изобразил напряжение, а именно напрягся всем телом. Сразу, как от холодной воды.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он почти свистящим шёпотом.

– Тебя, Витя, уже поздно пугать высшей мерой. Ты и сам это знаешь. Дело вот в чём. Я хочу, чтобы ты сам очертил границы своих похождений. Я ведь всё равно поеду по твоим маршрутам и начну поднимать всё, что как-то и хоть отдалённо похоже на твои три эпизода. Я в распятого на кресте еврейского бродяжку не верю, но всё же думаю, что какая-то высшая сила над нами есть. Не из обезьян же мы людьми сделались! Вот и подумай, если уж всё равно помирать, то зачем тебе лишний грех на душу? Если где-то по твоим следам уже успели кого-то сломать и осудить, пусть уж хотя бы имя доброе восстановят! У них, Витя, тоже матери есть и родня какая-никакая! Каково им, ты подумай!

Шабашов долго молчал. Потом хрипло сказал:

– А на хрена она тебе сдалась, эта моя правда? Если ты на меня и так всё повесить можешь? – криво усмехнулся Шабашов. И на его лице впервые за сегодняшний день проявилось живое человеческое чувство. – А хочешь, я тебе всё подпишу? Всё, что ты мне подсунешь? Хочешь?

– Нет, Витя. Не хочу. Если ты на себя чужое возьмёшь, тогда какой-то злодей в стороне останется. Мне только то интересно, что за тобой тянется! Нет у меня намерений всё нераскрытых мертвяков на тебя вешать! – покачал я головой.

На этот раз Шабашов замолчал надолго. Потом посмотрел на забранное решкой окно. Потом на свои руки, которые он всё это время держал сцепленными на коленях.

– Пить хочу! – выдавил он глухо.

Я встал из-за стола, подошел к двери и постучал в неё кулаком. Уже другой «дубак», наверное, из другой постовой смены, принёс кружку с водой. Виктор выпил и, привстав, поставил её на стол.

– Безвинные, говоришь, пострадают? – поднял он на меня сузившиеся глаза. – Безвинных пожалеть? А где ты был, когда меня самого безо всякой вины на три года осудили?! А потом еще вот в этой самой тюрьме точно так же, безо всякой моей вины и косяка, ни за что, ни про что, взяли, и опустили?!

Глава 13

– Безвинные, говоришь, пострадают? – поднял он на меня сузившиеся глаза. – Безвинных пожалеть? А где ты был со своей жалостью, когда меня самого безо всякой вины на три года осудили?! А потом ещё вот в этой самой тюрьме точно так же, безо всякой моей вины и косяка, взяли и опустили?!

Вот тут Витя сам, своими мозгами, пришёл туда, куда мне и надо было. Не к раскаянию, разумеется. До раскаяния ему было, как до города Парижа ползком и на локтях. Не к раскаянию, но к искренней собственной обиде. А обида в нём сидела настоящая. Старая, злая, въевшаяся в душу и непроходящая. Такой внутренний нарыв, который в человеке годами, а то и десятилетиями кормит его злобное нутро.

Перебивать его я не стал. Решил дать ему выговориться.

– Я нормальным был! – с бледным перекошенным лицом, блестящими от слёз глазами и с рваными паузами, ронял слова Шабашов, – Я еще по самому мелкому малолетству в музыкалку ходил. У меня даже баян свой был! Потом, сразу после восьмого в технарь сам поступил! И учился я там хорошо, без троек! Я каждый семестр степуху получал! Тридцать рублей каждый месяц! И матери всю её до копейки отдавал!

Видимо, что-то хорошее вспомнив из своей юности, даже в этом порыве Виктор едва заметно потеплел лицом. Глаза его теперь были уже не злые, а мечтательно затуманенные. Как у ребенка, вспомнившего долгожданные новогодние подарки, гору которых ему недавно надарили. И светились его глаза какими-то своими далёкими и дорогими для него мыслями. В которых еще были живы его баян и честно заработанная в каждом семестре тридцатирублёвая степуха.

– А зачем ты тогда в тот грабёж впёрся? Если у тебя всё так по-человечески складывалось? – прервал я сильно затянувшуюся паузу. – В грабёж, да еще в группе лиц и по предварительному сговору? На хера тебе это было нужно, Витя?

– Не впирался я никуда! И никакого сговора у меня ни с кем не было! Тем более, на тупую раскрутку по сто сорок пятой! – подняв на меня глаза, тихо произнёс Шабашов, – Я курсовик в тот проклятый день весь вечер чертил! По механике. Ты знаешь, что это такое, семестровый курсовик? В пять ватманских листов? Это еще не считая пояснилки на сотню страниц! Запарился я тогда вусмерть и после программы «Время» подышать во двор вышел. А там наши дворовые старшаки с гитарой и с «Солнцедаром»… Я с ними не пил, я просто решил вместе по микрухе прошвырнуться перед сном. А когда эти придурки пьяного мужика остановили и часы с него сняли, я в этом не участвовал! Просто рядом был и всё! Слова ни одного не произнёс и даже пальцем того мужика не коснулся! Я и знать не знал, что они в тот вечер гоп-стоп задумали провернуть!

Виктор опять надолго умолк. Невидящими глазами смотрел куда-то сквозь меня и беззвучно шевелил губами. Повторяя что-то самому себе. Лицо его снова изменилось и уже не казалось безмятежно детским, как минуту назад.

– А тогда каким боком ты в том грабеже замазался? Ты, Витя, меня извини, но ты сейчас херню какую-то мне впарить пытаешься! – прерывая тягостное молчание, не поверил я неожиданно для меня размякшему жулику, – Что-то не сходится у тебя, Виктор! Если, как ты говоришь, предварительного сговора у тебя с подельниками не было и, если никаких действий