Совок-17 - Вадим Агарев

Колычев что-то еще говорил про запросы, про ИЦ, про старые материалы и экспертизы. Я кивал, слушал и одновременно почти не слышал его. Потому что внутри у меня уже шёл совсем другой счёт.

У прокуратуры я не сразу вылез из машины.

– Владимир Васильевич, – решительно произнёс я, – Мне надо будет ещё раз на тюрьму вернуться. Одному.

Колычев медленно повернул голову и с нехорошим удивлением коротко поинтересовался.

– Зачем?

– Маршруты у него междугородние. Много лет уже. А для трёх известных убийств он слишком уж уверенно себя вёл после третьего эпизода. Когда из леса вышел. Из головы не идут слова Мурзина о том, как спокойно Шабашов себя тогда вёл. Штаны отряхнул и дальше пошел. Будто грибы он в том лесу собирал минуту назад. Короче, у меня к нему ещё остались кое-какие вопросы. Неофициально. Пока просто для собственного понимания.

Колычев посмотрел на меня внимательнее обычного.

– Думаешь, не всё он отдал?

– Думаю, что не всё.

Советник помолчал.

– Да и черт с тобой! Езжай, коли не лень. Только смотри у меня! Чтоб без оголтелой самодеятельности, Корнеев! И Шабашова курочить больше не смей! Он мне сейчас здоровый и вменяемый нужен! Чтобы после твоего визита он в психоз не впал!

– Я постараюсь, Владимир Васильевич… – проявляя покладистость, смиренно склонил я голову, – Мне и самому он в здравом уме гораздо нужнее и полезнее.

Товарищ Колычев махнул на меня рукой и пошел к парадной двери надзирающего органа, а я передёрнул рычаг на первую передачу и развернувшись в обратную сторону, поехал обратно в СИЗО № 42/1.

На вахте меня словно бы уже ждали. Спросив для порядка, есть ли оружие и получив отрицательный ответ, лязгнули электрозамком и запустили в свою преисподнюю. Всё тот же конвоир, узколицый и насмерть равнодушный, проводил меня в ту же камеру, где сорок минут назад мы имели беседу на троих.

– Опять из двести восемнадцатой? Шабашова тебе, говоришь? – без всякого интереса спросил он.

– Опять. Шабашова! – кивнул я, даже не вспомнив номера витиной «хаты».

– Подождать придётся, у них сейчас как раз рубон! – всё с тем же безразличием сообщил вертухай дежурной смены. – Если надо, могу поторопить? – вопросительно посмотрел он на меня.

Я снова покачал головой, показывая, что не настроен оставлять своего жулика без его законной пайки. Поначалу удивившись словам тюремщика, я вспомнил, что по ходатайству следователя Шабашов сидит в одиночке. И потому, на солидарность сокамерников рассчитывать он не может. Асам он хай поднимать, тем более, не станет. По причине своей нехорошей статьи. Так что, если прикажет ему дубак прекратить приём пищи и следовать куда велено, Витя ослушаться не посмеет.

Шабашова всё равно привели не позже, чем минут через десять. По всей вероятности, свою «бациллу» он уже успел заглотить. Вошёл он уже без той нервозности, в которой пребывал при недавнем нашем расставании. Но и без чрезмерной уверенности. Скорее как человек, который не очень понимает столь неуёмного интереса к собственной персоне.

Прошел в камеру со скованными за спиной руками. Когда по моей команде наручники с него сняли и конвойный был отпущен, он по моему разрешению присел на табурет. Посмотрел на меня исподлобья и сразу спросил:

– Чего тебе ещё надо?

Хороший был вопрос. Значит, внутри у него уже что-то шевелилось. И это «что-то» начало его беспокоить не в эту секунду. А, как минимум, когда его выдернули из «хаты». Это хорошо!

Я не стал отвечать сразу. Достал из папки несколько чистых листов, выровнял их ладонью по столу, положил рядом ручку и только после этого посмотрел на него.

– Знаешь, что меня в тебе, Витя, и во всей этой истории смущает?

Он молчал. И старательно отводил глаза от моего взгляда, которым я безуспешно пытался уцепиться за его сознание.

– Я, Витя, не верю, что ты так прост, как пытаешься казаться! – наконец-то встретился я с его зрачками.

Лицо у него почти не изменилось. Но белёсые глаза его дрогнули. Быстро моргнув светлыми ресницами.

– Не понял, – буркнул он и вызывающе вздёрнув подбородок, постарался добавить равнодушной уверенности в свои зенки.

– А я тебе объясню! – неуместно повеселев от предвкушения правоты своего предположения, заверил я кандидата в покойники. – Ты ведь у нас не какой-то там дворовый извращенец и не публичный дрочер перед музыкальной школой. Ты же у нас гастролёр-междугородник! Твой уровень, это автовокзалы и автостанции по самым разным городам и весям. Соседние области, дальние райцентры и всякие прочие иногородние ночёвки. Ты годами жил не в одной географической точке, а на длинных и разных маршрутах. Ты можешь мне не верить, Витя, но я точно знаю, что такие, как ты, редко гадят только по месту своей прописки! Ты даже не представляешь, как хорошо я это знаю!

Шабашов молчал. Только нижняя губа теперь у него едва заметно вздрагивала.

– Для трёх уже известных и признанных тобой эпизодов, – продолжил я, – Ты, друг мой любезный, работал больно уж уверенно. Без какой-либо дилетантской суеты. Которая в твоих действиях просто обязана была присутствовать! И даже без молодецкой удали. Какая обычно случается на кураже, если происходит спонтанно. Ты, Витя, действовал как человек, который всё это давным-давно уже проделывает привычно и рутинно. Но поскольку по нашей области зафиксировано только три аналогичных преступления, я делаю вывод, что бедокурил ты не только здесь.

В этом разговоре я изначально и осознанно решил не плести хитрых кружев. Во-первых, потому что жирная синица, которую час назад официально застолбил следак, была уже в руках. А, во-вторых, у меня присутствовала уверенность в том, что долго Шабашов запираться не будет. По той простой причине, что смысла в этом нет никакого. Потому как терять ему всё равно уже нечего. И он это понимает не хуже моего. По инерции какое-т время он, конечно же, побычит, но не более того. Опять же, не всё кнутом, можно же и пряником его попытаться простимулировать к откровенности. Это только несведущему обывателю кажется, что смертнику ничего уже от жизни не нужно. Кроме иконки и библии. На самом деле, всё совсем наоборот. Во всяком случае, так всегда случалось в моей практике.

– Херню ты несёшь, мент, – в соответствии с безусловными рефлексами нормального уголовника глухо отреагировал Шабашов. Но уже не так уверенно, как ему самому, наверное, хотелось бы.

– Может, и херню, – легко согласился я. – Только вот, что, Виктор, ты в силу своего незнания, одного не понимаешь. В этом твоём серийном