Совок-17 - Вадим Агарев

разговоров или до плотской любви, то ты даже не пытайся! Во-первых, я в последнее время очень крепко сплю. А, во-вторых, я сейчас в таком состоянии, что могу не только не дать, но ещё и убить!

– Хорошо, душа моя! – не удержался я от ответной любезности, – Я расцениваю твои слова о крепком сне, как продуманную и изощрённо-циничную провокацию. Если, как ты выразилась, мне приспичит, то всё будет по-твоему! Будить тебя я не стану. Просто пристроюсь к тебе с тыла, и все свои желания исполню, воспользовавшись твоей бессознательностью. Ты, главное, не просыпайся!

Глава 12

Из квартиры Эльвиры я вышел уже в том состоянии, когда человек ещё не выспался толком, но для службы вполне годен. Подъезд в её доме был тихий и чистый. Такой, каким и положено быть в доме, где живут люди совсем не барачного пошиба. Добротные, не выкрошенные каменные ступени, деревянные перила и ни одного признака настенной письменности. Словом, не общежитие и не коммунальная преисподняя, а вполне себе барский жилой фонд. Для тех достойных и заслуженных людей, которым бытовых благ положено чуть больше, чем простому советскому плебсу.

На улице сегодня было уже по-осеннему прохладно, но еще солнечно. Я сел в машину, завёл двигатель и, пока мотор грелся и приходил в чувство, пару минут сидел, глядя через лобовое стекло на спокойный осенний двор.

До прокуратуры я доехал без приключений. Колычев уже был у себя. Игумнов сидел за соседним столом и разбирал бумаги, которые ему доверил младший советник.

– А, вот и ты, Корнеев! – обрадовался Колычев, когда я вошёл. – Поедешь со мной в СИЗО. Поприсутствуешь на допросе. На всякий случай. Подключишься, если понадобится!

– Понял вас! Поприсутствую… Если понадобится… – покорился я, хотя и не горел желанием переться еще и сегодня в вонючие застенки областного централа.

– Игумнов, а ты остаёшься на хозяйстве! Заканчивай с этой ерундой и готовь по образцу, который я дал, запрос в ИЦ по обоим эпизодам семьдесят пятого года! Корнеевскую неофициальную шпаргалку, как ты понимаешь, я в уголовное дело вшить не смогу.

– Понял вас, Владимир Васильевич! – кивнул Антон и, тяжко вздохнув, с завистью посмотрел на меня. Парню настолько надоело возиться с колычевскими бумажками, что он был готов ехать в следственный изолятор. И добровольно вдыхать там в себя тюремные миазмы. Всё же странные они люди, эти историки!

В СИЗО нас пропустили без задержки. Старшего следователя городской прокуратуры Колычева здесь, надо полагать, знали хорошо.

Шабашова ввели уже не таким мятым, как накануне. За ночь он, видимо, худо-бедно успокоился и постарался собраться. Небритое лицо утратило плаксивую отёчность и заострилось, а взгляд стал настороженнее. Хотя зачем всё это, непонятно. Не может же он не понимать, что финал у него один и он, мягко говоря, незавидный. Вопреки моему ожиданию, от наручников освобождать его следак не стал. Когда конвоир потянулся с ключами за спину арестованного, он его остановил. Велел оставить ключ и разрешил быть свободным.

Колычев начал грузить Виктора сразу и без раскачки. Нет, он не грозил ему карами и муками, не кричал, не строил из себя оскорблённую государственную власть в лице отдельно взятого поборника закона. Он просто работал. Методично, как многотонный каток, накатываясь на психику злодея. Брал вчерашние признательные листы и клал их перед Шабашовым. Но так, чтобы тот, не приведи господь, не смог их сожрать в одну секунду. Заставлял читать вслух нужные, уже отчерченные места и уточнял детали. Там, где Витя начинал мяться и мямлить, прокурорский не давал ему ни единой минуты для того, чтобы он мог спрятаться под паузу или спасительную ложь.

– Читай отсюда! – ткнул Колычев ногтем в середину листа. – Громко и внятно читай! У меня слух плохой!

Шабашов бросил на следака недоверчиво, потом глухо откашлялся и начал. Читал он так, будто не свою писанину озвучивал, а кем-то ему начертанный смертный приговор. Впрочем, по сути, так оно и было.

Я сидел сбоку, молчал и, вроде бы, следил за ходом допроса. Но в голове у меня уже начало шевелиться нечто подспудное. Еще вчера, по тому, как этот вурдалак рассказывал мне о своих злодеяниях, я ловил себя на мысли, что чего-то упускаю. Меня никак не отпускало ощущение, что слишком уж хладнокровно и обыденно он совершал свои преступления. И для местного счёта работал Витя. Не как выродок, которого однажды сдуру и из-за спонтанного приступа похоти бросило в крайность. А как уже состоявшийся зверь, давно и прочно укоренившийся в своей мразотной сущности. Междугородник, мать его. Не слесарь из районного ЖЭКа и не грузчик с местной овощной базы. Автовокзалы, города и райцентры соседних областей. Стоянки на отдалённых автостанциях, ночёвки, ожидание обратного рейса. Люди такой профессии и своего личностного свойства живут не только домашней географией, а маршрутами своих рейсов. А, значит, и гадят они, скорее всего, не только по месту прописки.

И тут меня снова кольнуло послезнанием. Воспоминанием о косяках государственной системы нынешней эпохи. О которых, захлёбываясь от разрешенной Горбачевым гласности, трубили все СМИ перестроечного СССР.

Страна победившего социализма очень любила учёт. Она умела считать и учитывать всё. Километраж, судимости, надои, привес молодняка и поголовье скота. Ленин ведь недаром когда-то вбил всем в голову, что социализм – это, прежде всего, учёт и распределение. Ну, в крайнем случае, учёт и контроль. С этим у советской власти всё было и есть в полном порядке. А вот странствующего серийного упыря, который годами мотается по разным областям и по дороге, возможно, оставляет за собой мёртвых детишек, в эту бухгалтерию почему-то не заложили.

И не по недосмотру даже. И даже не из брезгливости. А по идейной марксистско-ленинской целесообразности, мать её, суку, ипти…

Потому что маньяки, серийные хищники, равно как и организованная преступность, вкупе с прочей мразью такого рода, по главенствующей в стране политической установке, в советской жизни не полагались. Всё это, мол, либо редкие пережитки старого режима, либо неизбежная принадлежность к загнивающему капитализму. Которая пышно процветает в государствах дикого капиталистического запада. Но к трудовым будням страны победившего социализма, подобные язвы никакого отношения иметь не могут. А раз сама мысль о наличии в СССР серийных зверей плохо вязалась с правильной картиной коммунистического рая, то и думать о них нашей родной системе было удобнее по кускам. Каждый труп, это отдельная беда и отдельный пережиток прошлого. Да, очень досадный, но при всëм нашем сочувствии отдельный! И никак иначе. Каждое злодейство, совершенное в какой-то территориальной области,