Совок-17 - Вадим Агарев

Шабашов наконец-то выбрался из-под придавивших его воспоминаний. И снова в его глазах я увидел жуткую тоску. Многолетнюю.

– Мне тогда до восемнадцати еще больше года оставалось… – чуть слышно произнёс он, – А все остальные, все, кто того мужика грабили, они уже совершеннолетними были. И на двоих уже «условка» висела. Вот Толян Шиша и уговорил меня всё на себя взять. Уже через день, когда ваши прознали, что это он со своими корешами тот гоп-стоп сотворил. Менты его обложили, он и подвалил ко мне, когда я домой из технаря возвращался. Клялся сука, что по малолетству мне ничего не будет! Что раз тому мужику никаких телесных не причинили, то всё только общественным порицанием обойдётся! Про хорошую характеристику из технаря говорил. Сказал еще, что часы с деньгами тому мужику вернут и сверху еще бабок дадут! И, что тот лох заявление своё из ментовки заберёт. Что отец Шиши все свои связи подключит. Все во дворе знали, что пахан у него начальником каким-то по тем временам был.

До этой минуты мирное выражение лица Шабашова вновь поменялось и стало злым.

– И ты, дурак, согласился? – спросил я, уже зная, каким будет ответ. – Витя, это же дебилизм чистейшей воды! Какое, на хер, общественное порицание, если там чистая сто сорок пятая УК?! Статья серьёзная! Это же открытое хищение личного имущества, это грабёж, Витя! И терпила, каким бы пьяным он не был, не мог не запомнить, что грабил его не один злодей! Если уголовное дело уже возбуждено, какое еще к, еб#еням собачьим, может быть общественное порицание, Витя?!

Шабашов бросил в мою сторону взгляд, полный тоски и ненависти.

– Это ты по своим нынешним годам такой умный! Ты своей ментовской работе специально обучался и все законы знаешь! – с трудом подавив внезапную вспышку гнева, уже более спокойно произнёс он, отведя от меня глаза. – А я тогда еще совсем сопливый пацан был! У меня до той поры ни одного привода в вашу ментовку не было! И посоветоваться мне было не с кем. Не к матери же мне было с этим блудняком идти?! Ты просто не понимаешь, меня же старшие пацаны попросили!

– В общем, арестовали меня тогда и никакие характеристики не помогли! Ни из техникума, ни из домоуправления! – расстроенный жулик обеими руками потёр лицо. – Как только протокол допроса следаку подписал, мне сразу же обвинение предъявили! А потом и сюда привезли… – с горькой усмешкой обвёл он глазами серые стены. – И ни хрена никакой подписки! По ху#ям им мои характеристики оказались! И ладно бы еще в «хату» к взрослым посадили! Так нет, ваши твари краснопузые всё по закону сделали, в камеру к малолеткам бросили! – тупо глядя в унылую серую стену, тихо пробормотал Шабашов.

– И, что, те камерные пи#здюки на тебе поотрываться затеялись? – до меня начало что-то доходить. – Решили скуку развеять и перед тобой бывалых бродяг из себя поизображать? Прописку тебе устроили?

– Хуже! – судорожно вздохнул Виктор. – В первую же ночь, как я в ту «хату» заехал, с «колхоза» пачка печенья пропала и конфеты. А крошки от этого печенья почему-то потом у меня под подушкой нашлись! Сразу после прогулки. Скажи, мент, вот зачем бы мне оно, то еба#ное печенье сдалось?! Не до него мне тогда было! Да и на хрена бы мне это печенье понадобилось? Когда я вольными мамкиными пирожками просраться еще не успел?! Разве тогда о какой-то жрачке мои мысли были, когда меня из дома, из моей нормальной жизни выдернули? И, как слепого курёнка, в «крытку» засунули?!

Внезапно вспыхнувший Шабашов и умолк точно так же резко. И я тоже молчал вместе с ним. Продолжать скользкую тему или задавать какие-то уточняющие вопросы нужды не было никакой. Схема насколько старая, настолько же и безотказная. Кто-то из сокамерников ночью крысанул с «колхозной» полки жрачку и незатейливо подставил вновь заехавшего лоха-первохода. Пометив уликами его шконку. И вовсе не факт, что сделано это было только лишь из-за желания сверхнормативно пожрать вольного печенья из общака «хаты». Наверняка, недавно переданного кому-то из них в материнской «колобухе». Ничуть не удивлюсь, если малолетние зверьки сотворили эту подлость просто заради развлечения. От скуки и тупой подростковой подлости. Чтобы разыграть затем полноценный спектакль с «разоблачением» «крысы». На «взросляке» такое вряд ли прокатило бы. Там, у сидельцев хоть какие-то мозги есть и понимание о жизни тоже какое-то присутствует.

Мысленно я содрогнулся. Представлять то, что тогда пережил юный первоход Витя Шабашов, игравший на баяне и мирно чертивший свои курсовики, мне не хотелось. Даже с учетом всех злодеяний, которые он совершил уже после своей сидки.

Шабашов умолк надолго и возвращаться из затянувшейся паузы не торопился. И без того бесцветные его глаза превратились в две омертвевшие стекляшки. Я тоже безмолвствовал, понимая, что любое моё слово будет сейчас во вред этому доверительному контакту.

– Я когда с малолетки на взросляк поднялся, мне, с учетом содержания под следствием уже меньше двух лет сидеть оставалось… – очнувшись, тусклым голосом произнёс Виктор. – Но ты же знаешь, в лагере, главное, не сколько сидеть, а как сидеть… А мне, как ты понимаешь, сиделось совсем плохо. Общий режим, будь он, сука, проклят! Сплошь бакланы и прочая шушера беспредельная. Они же все под блатных косят! А у кого из них это не получается, те вообще звери! Уж лучше бы мне тогда за тот гоп-стоп не трояк общего, а пятёрку «особняка» присудили! Короче говоря, дошло до того, что там либо самому надо было мне вскрываться, либо кого-то пикой ткнуть. Я второе выбрал. Проткнул одну падлу, когда он совсем меня достал, ну и по сто восьмой, не выходя, еще на пятерик раскрутился…

Шабашов замолк и снова ушел в себя. Чтобы не впасть в сочувственность к этому, по-своему несчастному существу, я осознанно вернулся в совсем еще недавнее его прошлое. И внутренне напрягшись от неприятия, восстановил в памяти картинку с лежащим на земле мёртвым ребёнком. Которого при жизни звали Саша Баунов. И которого я, вместе с направлением на вскрытие, своими руками уложил на каменный пол забитого трупами морга. После этого экскурса сострадание к тому несовершеннолетнему Вите Шабашову из его далёкого прошлого, когда-то безвинно засунутого в безжалостные жернова советского правосудия, сразу же ослабло.

– Ты правильно сделал, Витя, что вспомнил сейчас про свою давнюю беду! – тихо, медленно и внятно произнёс я. – Если честно, то я не уверен, что